Е. Р. Обатнина. ОТ МАСКАРАДА К ТРЕТЕЙСКОМУ СУДУ («Судное дело об обезьяньем хвосте» в жизни и творчестве А. М. Ремизова)

С момента основания известного общества «Обезьянья Beликая и Вольная палата» обезьянья тема становится постоянной в художественном творчестве и жизнетворчестве А. М. Ремизова. С годами границы вымысла и реальности размываются, и в эту игру, изначально выдуманную для ребенка, оказывается вовлечен почти весь литературно-художественный круг Петербурга. Художники и поэты, философы и критики с детской доверчивостью, а подчас и гордостью, прикрытой юмором, принимали княжеские титулы и почетные грамоты, подписанные «собственнохвостно» таинственным царем Асыкой и искусно изготовленные его верным канцеляриусом Алексеем Ремизовым¹.

Стиль поведения писателя, основанный на пародировании, шутовской бессмыслице, юродивой откровенности, довольно быстро стал привычным на различных литературных вечерах. Тем не менее Ремизову удалось вызвать к своему легкомысленному амплуа вполне серьезное отношение. Так, Зинаиде Николаевне Гиппиус приходится поначалу разъяснять недоумевающему и утомленному докучаниями Ремизова московскому гостю (Андрею Белому): «Алексей-то Михайлыч? Да это — умнейший, честнейший, серьезнейший человек, видящий насквозь каждого; коли он "юродит" — так из ума»². Действительно, за этой ролью почти всегда скрывалось продуманное отношение к подменам реальности мнимостями, противопоставление детской игры в Общество играм взрослых, серьезных, философствующих в многочисленных обществах, собраниях для избранных. При этом Ремизов как будто старается переманить симпатичных ему людей из обществ в свою обезьянью палату, объединяя их по единому признаку, соответствующему его личным представлениям о правдивости, искренности, творчестве и дружеском расположении.

В 1905, когда Ремизов только появился в Петербурге и был принят на службу в «Вопросы жизни» в качестве «домового» (т. е. секретаря), — судя по всему, он чувствовал себя одиноко и ему приходилось довольствоваться малым. Так, во время заседания редколлегии журнала чудаковатый секретарь устраивал параллельные заседания, участниками которых были... калоши заседавших в соседней комнате.

Но после 1908, когда была создана Обезьянья Великая и Вольная палата, число удостоенных чести быть принятыми в ремизовское тайное общество активно приумножается. Таким образом, переплетение игры и жизни, проводимое Ремизовым, все органичнее утверждается в петербургском литературном мире, особенно это было уместно на ставших модными в 1910-х маскарадах.

Апофеозом реализации фантазии об обезьяньей палате стало происшествие, имевшее самое неожиданное развитие.

Началось все с невинной шутки, наиболее короткое упоминание о которой находим в воспоминаниях Константина Эрберга. Речь идет о новогоднем маскараде 3 января 1911, состоявшемся на квартире у Ф. К. Сологуба: «Всем этим заправляла А. Н. Чеботаревская. /.../ Друзья приходили, кто в чем хотел, и вели себя, как кто хотел. Помню артистку Яворскую (Борятинскую) в античном хитоне и расположившегося у ее ног Алексея Н. Толстого, облаченного в какое-то фантастическое одеяние из гардероба хозяйки; помню профессора Ященко в одежде древнего германца со шкурой через плечо; Ремизова, как-то ухитрившегося сквозь задний разрез пиджака помахивать обезьяньим хвостом»³.

Несколько дней спустя воспоминания об этой проделке были омрачены следующим недоразумением: Анастасия Николаевна Чеботаревская узнает, что хвост, всех забавлявший на ее вечере, был когда-то неотъемлемой частью обезьяньей шкуры, которую она взялась раздобыть по просьбе графа Алексея Николаевича Толстого для маскарада, устроенного им 2 января у себя дома. А Алексей Михайлович Ремизов, как участник и этого маскарада, уже тогда присмотрел себе для костюма такую экстравагантную деталь. Тяжкое обвинение в злостном небрежении к чужим вещам пало на писателя. Началась переписка, насыщенная едва сдерживаемым гневом с одной стороны и оправданиями — с другой.

Чеботаревская писала:

Ремизов обстоятельно отвечал:

Анастасия Николаевна, смягчившись таким объяснением, ретировалась в своем втором письме:

В мемуаристике обращают на себя внимание два описания этой, на первый взгляд, анекдотической истории — отличные друг от друга по своим оценкам. Они принадлежат Н. Оцупу и Г. Чулкову.

Николай Оцуп в своих воспоминаниях, обрисовывая сложившуюся ситуацию, перемещает центр внимания с фигуры Ремизова на двух других действующих лиц, выступивших на авансцену этой истории. Ими стали Ф. К. Сологуб и А. Н. Толстой. Вот что пишет Оцуп: «Для какого-то маскарада в Петербурге Толстые добыли через Сологубов обезьянью шкуру, принадлежавшую какому-то врачу. На балу обезьяний хвост оторвался и был утерян. Сологуб, недополучив хвоста, написал Толстому письмо, в котором назвал графиню Толстую госпожой Дымшиц, грозился судом и клялся в вечной ненависти. Свою угрозу Сологуб исполнил, он буквально выжил Толстого из Петербурга»⁷.

На памяти Георгия Чулкова серьезность этого случая состояла именно в том, что действительно виновный писатель оказался в стороне от событий, в то время как все остальные участники разыгравшейся комедии перессорились не на шутку. Чулков описывает эту историю следующим образом: «На одном из маскарадов /.../ разыгралась история с обезьяньим хвостом. /.../ На маскарад был приглашен, между прочим, один писатель, который по любви своей к чудачествам объявил простодушной Анастасии Николаевне, что ему для его костюма необходима обезьянья шкура. Анастасия Николаевна с большим трудом достала у кого-то желанный предмет и дала его шутнику с предупреждением, что с ним надо обращаться чрезвычайно бережно. Представьте себе ее ужас, когда любитель шуток явился на вечер в своем обычном пиджаке, из-под которого торчал обезьяний хвост. В этом заключался весь этот маскарадный костюм. Но главное — был отрезан хвост от драгоценной шкуры. Это был уже скандал. Сам хитрец вышел сух из воды. Но вокруг "обезьяньего хвоста" разыгрались дамские страсти. Какую-то даму обвинили в том, что писатель отрезал хвост по ее наущению. Полетели письма с взаимными оскорблениями. Мужья заступились за жен. Сологуб обиделся на одного небезызвестного и даровитого литератора, который впутался неосторожно в полемику по поводу хвоста»⁸.

Отношение Чулкова к случившемуся немаловажно, поскольку он, вместе с профессором А. С. Ященко, выступал посредником А. Н. Толстого на третейском суде, рассматривавшем это «дело» 15 февраля 1911. Действительно, желание слегка посмаковать разыгравшийся скандал как будто присутствует в воспоминаниях Г. Чулкова, который был далек от поисков внутренних причин, вызвавших длительное разбирательство. Видимо, так же относился к происходящему и Толстой, ведь, вероятнее всего, Чулков излагал версию, представленную А. Н. и его супругой. Но вот по мнению другого члена данного суда чести, Александра Блока, эта тенденция к излишнему легкомыслию обнаруживает вообще поверхностное отношение к жизни, являясь неким тревожным симптомом подрыва нравственной основы, необходимой художнику в жизни и творчестве. Не случайно поэт, отзываясь 14 февраля 1911 об этом деле в письме к матери, А. А. Кублицкой-Пиоттух, не найдет места для иронии: «Это очень давняя и грязная история, в нее замешаны многие писатели (секрет!)»⁹. Характерно для Блока и это подчеркивание («секрет»), говорящее о высоком этическом цензе, о котором поэт не забывает даже в своих доверительных письмах к матери. Окончательное суждение о легком отношении ко всему, что есть в жизни, Блок выскажет в дневниковой записи два года спустя, когда ему доведется прочесть комедию Алексея Толстого «Насильники». Стараясь быть предельно объективным, он писал: «Все испорчено хулиганством, незрелым отношением к жизни, отсутствием художественной меры. По-видимому, теперь его [Толстого. — Е.О.] отравляет Чулков: надсмешка над своим, что могло бы быть серьезно, и невероятные положения: много в Толстом и крови, и жиру, и похоти, и дворянства, и таланта. Но, пока он будет думать, что жизнь и искусство состоят из "трюков" (как нашептывает Чулков, — это, впрочем, мое предположение только), — будет он бесплодной смоковницей. /.../ К сожалению, часто бывает так, что нарушение всего, само по себе позволительное, влечет за собой и нарушение одного — той заповеди, без исполнения которой жизнь и творчество распыляются»¹⁰.

Быть может, Николай Оцуп несколько преувеличивал, когда писал, что Сологуб выжил Толстого из Петербурга, но гнев оскорбленного писателя на самом деле был ужасен и как будто только распалялся со временем¹¹. Так, ровно через месяц после происшествия Сологуб, с настойчивостью учителя, желающего научить уму-разуму нерадивого ученика, предпринимает кампанию по изоляции Толстого от петербургского литературного мира и рассылает ультимативные письма людям своего круга, побуждающие их прекратить знакомство с графом. Письма, идентичные по своей основной мысли, получили 6 февраля Г. Чулков¹² и Ю. Верховский, оказавшиеся, как покажут дальнейшие события, на противоположных позициях в развивавшейся истории. Поскольку роль Верховского совершенно не освещается мемуарной литературой, уделим особое внимание его переписке по этому поводу. Итак, Сологуб писал Верховскому:

Реакция получателей на эти письма была неоднозначной. Ю. Н. Верховский тотчас поспешил ответить Сологубу:

Вслед за тем Верховский незамедлительно заявил Толстому ноту протеста, расцененную адресатом на фоне накалившихся страстей как намеренное оскорбление. О случившемся Толстой известил Вяч. Иванова 8 февраля: «Дело в том, что Ю. Н. Верховский прислал мне оскорбительное письмо, и я вызываю его на третейский суд»¹⁵. В тот же день Толстой отправил Верховскому весьма лапидарное послание:

В ответе Верховского Толстому от 9 февраля звучит как будто недоумение от такого поворота событий:

14 февраля Верховский попросил А. Блока и Е. В. Аничкова быть посредниками в предстоящем третейском суде. Блок сообщал матери 14 февраля: «Пришел Верховский приглашать меня участвовать в третейском суде /.../. Мы будем разбирать только часть — инцидент с ни в чем не повинным Верховским»¹⁸. О своей реакции на требования Сологуба Чулков вспоминал: «И вот однажды я получил от Федора Кузьмича письмо, в котором он требовал, чтобы я не принимал у себя в доме провинившегося писателя. Как я ни любил Федора Кузьмича, но решительно отказался принять такой "обезьяний" ультиматум. И Федор Кузьмич дулся на меня некоторое время»¹⁹. Как бы то ни было, но можно согласиться с Г. Чулковым, назвавшим письмо Сологуба «обезьяньим ультиматумом». Ремизовская обезьянья шутка вдруг разделила людей общего круга, испытывавших расположение друг к другу, на тех, кто понимает жизнь как «трюк» и принимает все законы этого жанра, и тех, кто допускает в жизни игру, фантазию именно потому, что они лишены таких несовершенств жизни, как грубость, недоверие и подозрительность. После январского маскарада 1911 произошло некое распределение вокруг противостоящих друг другу полюсов: трюк — игра. При этом такой серьезный, трезвого ума человек, как Ф.К.Сологуб, который не всегда принимал стиль поведения Ремизова и однажды спросил с нескрываемым раздражением: «Почему вы все время врете?», — тем не менее оказался на одной позиции с чудаком и шутником Ремизовым. Вероятно, залогом этого объединения было свойственное обоим утонченное, внимательное отношение к жизни, в которой главное, как писал Ремизов, чтобы «человек человеку был Дух Утешитель».

Так маскарадная шутка обратилась в нравственную проблему взаимоотношений в литературной среде, о чем Сологуб написал во втором письме к Верховскому:

Из письма Сологуба следует, что на его отношение ко всему случившемуся решающим образом повлияла реакция А. М. Ремизова. Хотя вопросы этики в оценке событий выступали на первый план, нельзя не обратить внимание и на то, что начало 1911 для Ремизова было отмечено некоторой неприятной закономерностью, во многом обусловленной обострением хронического заболевания писателя и проявлявшейся, быть может, в болезненной обидчивости, мнительности и очень требовательном отношении к окружающим. Помимо январского конфликта с Толстым, вызванного его бестактностью, которая была осуждена третейским судом 15 февраля, — 9 января Ремизов порвал свои отношения с Сергеем Городецким. «Причиной этому, — объяснял Ремизов в письме к поэту, — Ваши возмущающие и грубые выходки. Вот чтобы избавиться от этого, я и думаю, лучше не быть знакомым»²¹.

Ремизов в этом случае апеллирует к А. А. Блоку, ответившему ему 11 января 1911 письмом, которое помогает понять, что, помимо болезни, заставило писателя, прослывшего балагуром и мистификатором, вдруг так резко посерьезнеть. Блок писал: «До сих пор ведь мы все по отношению друг к другу были более или менее цветами. Когда встречались, все между нами было сдобрено розовым маслом — стилями, масками, шутками и стишками. Но самые плоды — впереди. Многим из нас воистину суждено быть вместе и называться: "мы"»²².

Ремизов свое представление об основе взаимоотношений между людьми, служащей для их объединения, выскажет в Манифесте Обезвелволпала, написанном хотя и гораздо позднее 1911 года и во многом продиктованном новой общественной ситуацией, но все же впрямую соотносящемся с данной темой:

Мы /.../ Асыка Первый, верховный властитель всех обезьян и тех, кто к ним добровольно присоединился, презирая гнусное человечество, огадившее всякий свет мечты и слова, объявляем всем хвостатым и бесхвостым,  /.../ приверженцам нашим, что здесь в лесах и пустынях нет места гнусному человеческому лицемерию, что здесь вес и мера настоящие и их нельзя подделать и ложь всегда будет ложью, а лицемерие всегда будет лицемерием, чем бы они ни прикрывались; а потому и тем, кто обмакивает в чернильницу кончик хвоста или мизинец, если обезьян бесхвост, надлежит помнить, что никакие ухищрения пузатых отравителей /.../, как будто откликающихся на вольный клич, но не допускающих борьбу за этот клич, не могут быть допустимы в ясно-откровенном и смелом обезьяньем царстве, и всякие попытки подобного рода будут караемы изгнанием в среду людей человеческих, этих достойных сообщников лицемеров и трусливых рабов из обезьян, о чем объявляем во всеобщее сведение для исполнения²³.

Вячеслав Иванов, избранный супер-арбитром суда чести между гр. Толстым, с одной стороны, и Верховским, Ремизовым и Сологубом, с другой, в своих письмах к Ремизову, содержащих обстоятельные отчеты о подготовке и проведении этого разбирательства, также видел смысл его в «оздоровлении литературной атмосферы». В своем последнем письме о результатах судоговорения 15 февраля Иванов свидетельствовал, что А. Н. Толстой заявил перед судом о своем искреннем раскаянии в легкомысленном обвинении Ремизова «в том поступке», как деликатно пишет супер-арбитр, ни разу не назвавший прямо первоначальную причину разыгравшегося скандала²⁴. Зато Ремизов своею рукою напишет напротив этих строк: «Будто взял обезьяний хвост (обрезал)»²⁵. А над вырезанными из «Сатирикона» шаржированными портретами Толстого и Сологуба выведет: «Судное дело об обезьяньем хвосте»²⁶.

Подобная непосредственность и прямолинейность были свойственны Ремизову. И если он не исповедовался перед людьми открыто, то в его устном и книжном творчестве обязательно встречаются мотивы личной жизни, обнаруживающие особенности характера самого писателя. Наблюдается своего рода правило, по которому «сюжеты» собственной биографии обретали в его прозе функцию лейтмотивов. Поэтому «следы» «дела об обезьяньем хвосте» рано или поздно должны были проявиться в произведениях Ремизова.

Вероятно, поначалу мотив этой нашумевшей истории разрабатывался в жанре устного рассказа, а по Ремизову значит — в сплетне. Известно, что он был убежденным литературным «сплетником», сочинявшим и публиковавшим свои невероятные сны о реальных людях и рассказывавшим разные небылицы, утверждая, что литературное произведение нередко оказывается обязанным своим возникновением именно сплетне. Владимир Пяст вспоминал об этом свойстве писателя: «И он любил распространять слухи о каких-нибудь действительных или мнимых ссорах из-за какого-нибудь нелепейшего "лисьего хвоста"»²⁷. Заметим, что эта воспроизводимая Пястом неточность Ремизова, подменяющая обезьяний хвост на лисий, как бы увеличивает дистанцию между реальным действующим лицом имевшей место истории и рассказчиком, распространяющим слух об этой истории.

Посредством подобного отстранения Ремизов, в действительности участвовавший в известном событии, становится литературным героем Ремизова-беллетриста. Занятно, что чем больше времени проходит, тем быстрее реальное происшествие теряет свою конкретность и попадает под абсолютную власть художественного вымысла. Иногда Ремизов придает этому процессу некую постепенность и обрисовывает мотив, взятый из жизни, на самой границе реальности и фантазии, в области, из которой берут начало все ремизовские сны, скрепляющие воедино настоящее и фантастическое. Таковы два сна из лирико-документальной книги Ремизова «Взвихренная Русь». В первом описывается явление Ремизову во сне сотрудника издательства «Сирин» С. Я. Осипова: «С. Я. Осипов в матросском, а поверх золотая венгерка с красными шнурами, а сзади торчит препорядочный хвост, должно быть от барсука отрезан»²⁸. Очевидно, что здесь мотив «обрезанного хвоста» и подразумевающегося под этим проступка совершенно отвлечен от конкретного случая. Тогда как во втором сновидении, в котором Ремизов наблюдает за как будто лишенным всякого смысла разговором Горького и Гржебина, достаточно отчетливо проступают реалии вполне узнаваемой истории:

Интересно сопоставить приведенное описание сна с версией истории о последствиях маскарада у А.Н.Чеботаревской, сохранившейся в воспоминаниях А. Я. Брюсова. Прежде всего, здесь подтверждается необычайный резонанс, который получил этот эпизод не только в петербургских литературных кругах, но и в Москве. Пересказ московской интерпретации данного происшествия в записях Александра Брюсова сопровожден легким недоверием. И в самом деле, это изложение, явно основанное на слухах, вызывает сомнение, тем более, что в нем приблизительно верно воспроизведенная фабула разыгрывается иными действующими лицами, нежели это было в действительности. Так, чета Сологубов подменена Мережковскими, а Верховский — поэтом А. С. Рославлевым. Неизменны в этой версии остались лишь роли А. М. Ремизова и Вяч. Иванова, зато злополучная маскарадная шкура представлена охотничьей добычей Гумилева из лесов Абиссинии³⁰.

Во сне из «Взвихренной Руси» проявляется излюбленный прием Ремизова, когда фактический материал оказывается наиболее благоприятной почвой для создания мифа, легенды или — на сниженном уровне — литературного слуха, сплетни. Механизм сплетни основывается на эффекте достоверности, достигаемом через пропорционально соразмеренную диффузию действительности и вымысла. Залогом правдивости чаще всего становится конкретное имя.

Характерно, что через сон, впрямую связанный с «судным делом об обезьяньем хвосте», Ремизов не стремится выявить истинного виновника происшествия, исконная правда его вовсе не заботит. Вместо этого наблюдается усиленная ориентированность на слух, молву. Сон как будто фиксирует окончательную форму сплетни, от которой в конце концов, со временем ее бытования, остается лишь «звон», смутное воспоминание, удерживающееся только на реальных именах. Поэтому в сне наблюдается своего рода контаминация правдивых и фантазированных версий.

Признаком правдивого изложения можно считать упоминание достоверного имени: доктор Владыкин, — которое косвенно соотносится с достаточно объективным рассказом Н. Оцупа, приведенным выше. Следует заметить, что Оцуп, принадлежа к более молодому поколению литераторов, не мог быть непосредственным свидетелем событий 1911 года и передает, безусловно, наиболее объективный вариант истории с обезьяньим хвостом, имевший хождение в петербургской литературной среде: «Для какого-то маскарада в Петербурге Толстые добыли через Сологубов обезьянью шкуру, принадлежавшую какому-то врачу». Д-р Владыкин — реальный петербургский врач, однако причастность его к литературному окружению не установлена и употребление этой фамилии в тексте Ремизова могло быть абсолютно произвольным. Тем не менее, документальность этого имени необходима для эффекта «правдивости» сплетни. Появление же во сне абиссинского негуса Менелика, должно быть, определяется, во-первых, ассоциативной связью с московским слухом о Гумилеве, якобы привезшем из Абиссинии шкуры обезьян для Мережковских, а во-вторых, реальным фактом поездок Гумилева в Африку, из которых он доставил экзотические материалы для своей коллекции и по заказу Академии наук (1913). Менелик II — историческое лицо, негус абиссинский, родившийся в 1834 и известный своими военными победами. Таким образом, вполне допустимо, что сон Ремизова из «Взвихренной Руси» оказался так или иначе инспирированным московским слухом о маскарадной истории 1911. Единственным достоверным «персонажем» этого сна является А. Н. Толстой как лицо, участвовавшее в реальных событиях, остальные, при абсолютной подлинности их существования, играют здесь роль сонма путанного сновидения.

Закономерно, что мотив «хвоста» использовался писателем и в произведении, написанном полностью по законам художественной прозы. Это была его последняя петербургская повесть «Канава» (авторский вариант названия — «Плачужная канава»), создававшаяся с 1914 по 1918. Почти всех героев этой повести Ремизов наделил чертами своего характера и приметами автобиографии. Антон Петрович Будылин, персонаж, более других породненный с автором, проживает на Таврической, где с сентября 1910 по сентябрь 1915 жил сам Ремизов, он по-ремизовски воспринимает настоящее как сновидение и имеет своеобразное представление о человеческом счастье: «Самым ненавистным было для него всякое принуждение /.../ отпусти ему Бог хвост и обеспечь покойную жизнь, да он, поверите ли, сумел бы обернуться, примостившись где поудобнее, и тихо и смирно помахивал бы он хвостом день и ночь»³¹.

В своей повести Ремизов проводит нечто вроде психологического эксперимента над героем, заставляя его совершить поступок, отдаленно напоминающий тот, в котором сам писатель был обвинен в январе 1911. Внешне такой поступок ничтожен и даже смешон, но нравственно как будто достоин порицания. И если в других произведениях Ремизов обрезанный обезьяний хвост подменял лисьим, барсучьим или каким-то другим, то здесь заменяется само действие: Антон Петрович Будылин неожиданно для самого себя крадет с прилавка магазина маленькую фарфоровую собачку. Чрезвычайно интересно Ремизов описывает душевные рефлексии героя после содеянного: «Вот он, Антон Петрович Будылин, помощник инспектора — мыслитель — преемник Шопенгауэра, стянул какую-то фарфоровую собачонку, которой и цена-то грош»³². И он застыдился, но «только совсем не того, что сделал недозволенное и осуждаемое /.../. Если бы был он уверен в безнаказанности, он и не такое бы еще сделал. И кажется, не было греха, который не совершил бы он просто из озорства и любопытства /.../. И застыдился он только оттого, что представил себя уличенным»³³.

Итак, писатель как будто воссоздает ситуацию «дела об обезьяньем хвосте» и представляет обвинение, павшее на него тогда по навету, — справедливым, приближаясь к самым темным глубинам не только вообще человеческой психологии, но отчасти своей, личной. Недаром тот же Антон Петрович, возмущаясь бездушным озорством одного фабричного, вдруг со страхом вспомнит о своей фарфоровой собачке и задумается, потрясенный этим неожиданным сопоставлением. «Самое лучшее, — будет рассуждать этот герой, — конечно, не иметь дела с людьми. Но как это осуществить, когда от людей и можно спрятаться, разве что в могиле. "И от самого себя!" — что-то подало голос из самого сердца»³⁴.

Быть может, это самые исповедальные слова Алексея Ремизова, который в прощальном слове Петербургу будто повинился за многие проказы своей жизни. Ведь в «Конституции» Обезвелволпала было написано: «Обезьянья Великая и Вольная Палата — общество тайное, происхождение — темное, цели — свободно выраженная анархия, намерения — неисповедимые»³⁵.

В эмиграции, когда это чувство щемящего, «всеобъемлющего» стыда за то, что было, и за то, чего не было, немного притупится, Ремизов иначе оценит свои проделки: «Петербургскую жизнь вспоминаю с содроганием. Ложь, игра и хвастовство — затягивающий круг, и, чтобы не пропасть в нем, много было истрачено сил. Одно из средств защиты для меня было озорство»³⁶.

Вероятно, третейский суд 1911 года в значительной степени повлиял на ремизовскую градацию шутливых поступков, различающую озорство безобидное и озорство оскорбительное, разъединяющее людей. Именно как озорство, затемняющее человеческие отношения, было расценено Ремизовым поведение графа Толстого, который оказался способным на бездумное подозрение в хотя и смешной, но не делающей чести проказе.

Для повести «Плачужная канава» характерен прием вмешательства авторского голоса в рассуждения героев. Так, Маша Тимофеева, столкнувшаяся в жизни с легкомыслием, назовет это человеческое свойство «гибельным пороком». И тут же авторский голос словно подхватит эту мысль с таким убеждением, с каким говорят, имея личный горький опыт:

Невольно этот эпизод связывается с письмом А. Н. Толстого к Ремизову от 19 февраля 1911:

Таким образом, в повести «Канава» Ремизов возвращается к событию 1911 года, пытаясь вновь осмыслить нравственную сторону истории, ставшей литературным анекдотом. Забавный эпизод послужил материалом для разработки одной из основных тем творчества писателя, которая впервые прозвучала в повести «Крестовые сестры» (1910). В 1931 Ремизов, вспоминая петербургскую жизнь, напишет:

«В мае 1920 /.../ я читал главу из моей "Плачужной канавы", где вновь, после "Крестовых сестер", через десять лет, я спросил себя; "что есть человек человеку?" И ответил: "Человек человеку бревно... нет, человек человеку подлец". И еще спросил себя, вдруг вспомнив все-то до последних дней моей жизни и оглянув жизнь в эти наши жгучие бедовые годы, и ответил: "Человек человеку дух утешитель"»³⁹.