Александр Измайлов. СЕВЕРНЫЙ СФИНКС

 

 

 

Из одной беседы с Ф. Сологубом мне запомнилась такая частность.

Мне хотелось по какому-то поводу услышать от самого писателя личные комментарии на то, что мне как читателю казалось в его книге неясным.

Оговорюсь, я считаю это естественнейшим и законнейшим правом читателя, и литературного обозревателя в особенности. В Пушкине, в Лермонтове много загорелось, засверкало, прояснилось благодаря подсказам их друзей, как знакомых, с их слов комментировавших их страницы.

В книгах Брандеса, может быть, самые интересные страницы те, где он делится с читателем разъяснительными письмами или отрывками из бесед с Ибсенами, Бьернсонами и т. д.

И вот, помню, меня удивило, когда вместо прямого ответа Сологуб стал развивать передо мною свою теорию о том, что никакого личного комментария автора к своему произведению быть не может. Единственный комментатор писателя — его читатель. Понимание сочинения есть дело личного читательского ума.

«Есть произведения и произведения, — сказал я. — Было бы смешно спрашивать у Писемского или Островского, что он хотел сказать своим бытовым сочинением. Но есть вещи, окрашенные так индивидуально, проявляющие настолько капризную физиономию писателя, отражающие до того прихотливое и исключительное его настроение, что читателю трудно в нем разобраться. Мало этого, не бывало ли примеров, когда даже просто сказанное слово художника так перетолковывалось невежеством или партийным пристрастием, что художнику приходилось выступать с самозащитой. Разве Гончаров на закате жизни не написал сам комментарий к своему "Обрыву"?»

 

 

Сологуб решительно отстаивал свою точку зрения.

«— Писателя комментирует сам читатель, и только он один. Как бы исключительно ни было мое настроение, вот в этом рассказе, в этом стихотворении, я надеюсь, оно найдет сочувственное сердце.

— Но ведь тогда сколько читателей, столько и толкований! Сколько голов, столько и умов!

— Это ничего, что один поймет так, другой поймет иначе. В этом и сила, и смысл творчества. Мое "я", то, что называется Федором Сологубом, есть какая-то сумма разнородных наследственных влияний. Кто разберет, что лично от меня, что от моего деда. Но вот мне дано воплотить в словах какое-то чувство, какое подготовлялось, может быть, целым родом людей. Не думайте поэтому, что я уклоняюсь от комментария потому, что не хочу его дать. Может быть, я просто и не мог у его дать. Было такое настроение, и написалось такое стихотворение. Этими стихотворными строками я сказал то, что мне хотелось в данную минуту сказать. Само собою, я старался найти здесь для этого лучшие слова, какие только я мог сказать. Если это вышло непонятно, то как же я могу сказать это яснее в частной, например, беседе?

— Но где же, скажите, предел читательскому произволу?

— Критерий для читателя — общий духовный облик поэта. Не надо подходить к писателю с дрянными намерениями. Вот, вы помните, в моих "Навьих чарах" действуют, между прочим, "тихие мальчики". Кто-то из пишущих в газетах, останавливаясь на романе, не постеснялся высказать отвратительное предположение о той цели, для какой они существуют в усадьбе Триродова. Но в романе нет ни малейшего основания к таким гнусным догадкам. Вот такие комментарии могут оскорблять автора».

 

 

Этот разговор меня удовлетворял мало. Последний пример самого Сологуба был самым серьезным возражением против его теории. Творческая истина мне казалась и кажется такой же единой, как истина математическая или философская. Есть одно шекспировское понимание Гамлета, и все семьдесят других пониманий будут ложны. Прочтите современное стихотворение модерн десяти слушателям, — они предложат вам десять пониманий его. Еще — не обеспечит ли эта теория права самой необузданной и нелогичной графомании? Наконец, общий облик писателя, в сущности, определяется только тогда, когда он умрет. Где же корректив, пока он живет и пишет? И то, что следом за этим сказал Сологуб, мне казалось подтверждающим опять-таки мою мысль.

«Понять писателя, — сказал он, — можно только тогда, когда его изучают, и изучают всего. Лично я не могу претендовать даже на приблизительное знание меня читателем. Больше половины моей литературной деятельности прошло вне внимания читателей и критики. Мною интересуются теперь, но вся первая половина моего поприща моим читателям не ясна, если не вовсе неизвестна».

Я чувствовал себя в логическом круге. В частности, личность Сологуба как писателя должна была остаться для меня такой же неясной, как раньше. Понять его отдельные вещи правильно можно было, только пользуясь коррективом его цельного писательского облика. Его цельный писательский облик ускользнул от всех писавших о нем раньше меня.

 

 

Потом я увидел, что речи Сологуба о внимании читателя и критика к сочинениям писателя носили не мимолетный характер попутно брошенного афоризма. Они были принципом, последовательно проводившимся этим писателем. В одной книге о русских поэтах последнего десятилетия, куда эти поэты дали автографические странички, заменяющие биографии, я нашел вместо такой биографии несколько строк письма Сологуба.

Он писал: «Я с большим удовольствием исполнил бы всякую вашу просьбу, но это ваше желание не могу исполнить. Моя биография никому не нужна. Биография писателя должна идти только после основательного внимания критики и публики к сочинениям. Пока этого нет».

Это был тот же затаенный упрек критику и читателю, проводившему первые книги Сологуба слабым вниманием, какой я прямее слышал от него лично.

В другое место, в один литературный альманах, где откровеннейшим образом, с самодовольнейшими росчерками расписалась многочисленная литературная молодежь, вместо автобиографии Сологуб дал тот же ответ, только уже с оттенком почти раздражения:

«Моей автобиографии я прислать не могу, так как думаю, что моя личность никому не может быть в такой степени интеpecна. Да мне и некогда заниматься таким ненужным делом, как писание автобиографии».

 

 

Среди писателей, наиболее шумевших в последнее время и взысканных модой, облик Сологуба стоит поныне совершенно особняком. В последние годы, которые поистине можно назвать комическим временем в литературе, мы узнавали мельчайшие подробности жизни не только о тех настоящих писателях, о которых действительно интересно знать и мелочи их жизни, но и относительно совершенных пустышек, докладывавших нам с любезной поспешностью, из скольких гимназий и сколько раз их исключали и сколькими парами брюк они располагают.

Бесспорное достоинство Сологуба, — что и в дни, когда несомненно ему не было отбоя от газетчиков, он сумел сохранить гордое одиночество и красивую тишину в своем доме и в своей душе.

Взысканный известностью и модой, он не сделал ни малейшего шага в сторону любезных интервьюеров. Не только ни один интервьюер не рассказал мелких подробностей его домашнего уклада, но мы даже не знаем о нем самых общих сведений, которые неизбежно узнаешь просто о сколько-нибудь даровитом пишущем человеке, года через три его работы. Это какой-то истинный Мельхиседек в литературе без генеалогической таблицы, без послужного списка.

Широкий читатель знает о нем едва ли не то, что по своим летам он никоим образом не может быть причислен к той молодежи, имена которой постоянно сплетаются с его именем. Энциклопедический словарь прибавляет сюда положительно не более трех строчек — родился в 1863 году, окончил курс в С<анкт->П<етер>б<ургском> учительском институте, настоящая его фамилия Федор Кузьмич Тетерников.

 

 

Немного, опять всего несколько строк, прибавит сюда осведомленность литературных кружков.

В 1894 году он появился в редакции «Северного вестника». Там очень понравился его рассказ «Тени», так шедший к общему настроению, усвоенному этим журналом Л. Гуревич и А. Волынского. Рассказывают, что тут же в редакции был надуман псевдоним для начинающего автора, уже тогда вступившего в первый год четвертого десятка.

О первом же рассказе его уже появились рецензии, и в обществе были довольно оживленные споры, очень ли это хорошо или очень худо. В кружках знали, что до последнего времени автор, пишущий под фамилией Сологуба, состоял в должности инспектора одного из городских мужских средних учебных заведений и должен был, — кажется, был вынужден, — оставить службу после того, как в бурные годы определилось его явно оппозиционное настроение к старому режиму.

Библиограф может прибавить сюда, что после первых знаков внимания критики и публики Сологуб проходил поприще достаточно в тени. Его роман «Тяжелые сны» почти не произвел никакого впечатления ни при первом появлении в «Северном вестнике», ни в отдельном издании.

Его «Мелкий бес», печатавшийся в революционный 1905 год во временно разгоревшемся и скоро закрывшемся журнале «Вопросы жизни», прошел по тому времени опять почти незаметно. Он даже не был здесь кончен, и на это никто не посетовал вслух. В этот год было не до художественной литературы.

Но капризное лицо судьбы уже слагалось в улыбку чрезвычайной благосклонности к Сологубу. В марте 1907 года «Мелкий бес» в полном виде появился в издании только что взявшего силу «Шиповника». Этот роман принес Сологубу настоящую славу. Амфитеатров поставил его в прямое преемство с большими бытописательскими созданиями наших богатырей Тургенева — Гончарова. Сейчас он вышел уже пятым изданием. Успех — беспримерный для современного писателя, если исключить Толстого, Горького и Андреева.

 

 

Сейчас тот же «Шиповник» издает полное собрание сочинений Сологуба. Когда эти строки увидят свет, может быть, оно будет уже закончено. Пока перед нами первые томики.

Кажется, этому изданию должна принадлежать роль исключительная в судьбе Сологуба. Судя по первому тому стихотворений, ясно, что рядом с выходом из типографии отпечатанных листов Сологуб ведет серьезную и строгую работу пересмотра своей литературной казны. Он как бы озабочен подготовительной работой, которая помогла бы его критику и его читателю составить, наконец, о нем полное и верное суждение.

По Горацию, он «строит и рушит, меняет квадратное круглым». Он налагает последний чекан на металл своих стихов. Он намеренно выбрасывает многие из стихотворений, хотя бы даже когда-то около них сосредоточивались восторг и злобность критиков и насмешливость карикатуристов и пародистов.

Он намеренно нарушает хронологический порядок печатания стихов, располагая их так без помощи заголовков и отделов, чтобы читатель улавливал их внутреннюю связь и целые книги казались бы правильно развивающеюся психологической повестью.

В добрый час! Это необходимо Сологубу более, чем кому-либо другому. Редко о какие литературные скалы так злобно и враждебно ударяли волны критического одобрения и возмущения. Посейчас и после «Мелкого беса» Сологуб далеко не есть непререкаемая величина. У литературных староверов посейчас не редкость мнение, что этот роман не более как невоздержанная карикатура на русскую провинцию с интересными местами, но в целом испорченная совершенным неправдоподобием сцен и преувеличением крайностей.

 

 

В то время, как в глазах утонченников модернистов в оценке, например, «Весов», где он всегда был почетным и желанным гостем, — Сологуб отец русского модернизма, тонкий и изящный писатель, явно нащупывающий новые пути в искусстве, редкий стилист, достигающий исключительных красот, русский Бодлер и т. д., — для других это поэт-извращенник, «страшная, вывихнутая, исковерканная душа».

«Сологубу, — пишет С. Яблоновский, — попал в глаз тот осколок чертова зеркала, который раньше сидел в глазу андерсеновского Кая, а в этом зеркале все отражается таким отвратительным, искривленным, поганым, скотским».

Это он воспел девиц, развращающих юного мальчика («Мелкий бес»). Это он в одной из своих драм представил отца, предлагающего родной дочери «сжечь ветхие слова, которые их разделяют». Он «проповедник зла» и дьяволопоклонник, некогда дословно певший:

 

Когда я в бурном море плавал
И мой корабль пошел ко дну,
Я возопил: «Отец мой, дьявол!
Спаси, помилуй, я — тону;

Не дай погибнуть раньше срока
Душе ознобленной моей!
Я власти темного порока
Отдам остаток темных дней.

 

«Дьявол внял мольбе Сологуба, — цитирую того же автора, — и спас его. И дожил Сологуб до старческого возраста; вы все видели, каким почтенным дедушкой, хотя и со злым лицом, выходил он на аплодисменты, и остался верен он обещанию, которое дал отцу Дьяволу:

 

Тебя, отец мой, я прославлю
В укор неправедному дню,
Хулу над миром я восставлю
И, соблазняя, соблазню».

 

 

Литературная сокровищница Сологуба очень велика. Сейчас он один из самых плодовитых беллетристов и поэтов. В своих настроениях при этом он до такой степени дитя минуты, что в его книгах можно найти благодарнейший материал для самых разнообразных и совершенно противоречивых выводов. Для исчерпывающего очерка о нем понадобился бы целый ряд статей.

Да, у него есть и наклон к извращениям, и проповедь зла. Но у него есть и великолепная реальная хватка жизни, есть и молитвенная лирика, есть и умиленные гимны небу, которые, ничуть не смущаясь именем, могли бы взять в детскую хрестоматию самые строгие ортодоксалы. Есть поэты, которых по основному мотиву их песен можно, так сказать, вытянуть в одну линию. Не таковы ли Надсон, Плещеев, Майков, Щербина? Сологуб диаметрально противоположен им. Он весь зависит от настроения.

Что скажут другие тома стихов Сологуба, — сказать нельзя. Вполне вероятно, что в известном месте мы наткнемся на целый самостоятельный отдел демонологии. Может быть, все это Сологуб вычеркнул, как слишком случайное, нехарактерное для себя, не идущее в «собрание сочинений». Перед нами в первом его томе цельная и законченная поэтическая личность. С ней можно самостоятельно и независимо считаться.

Надо с первых строк сказать, что перед нами здесь настоящий, глубоко задумчивый поэт, который знает, что такое вдохновение. Почти странно чувствовать, как Сологуб, такой капризный, часто изломанный, часто непонятный, — здесь ясен, доступен и потому близок. Перелистывая, я не нашел здесь почти ни одной из тех пьес, которые когда-то так странно воспринимались, не укладывались в уме и чувстве, вызывали протест, рождали насмешку. Ни этих «отцов-дьяволов», ни хлыстовских экстазов разнузданной плоти, ни извращенных призывов, ни серой недотыкомки, ни колдовства и волхвований в стиле черной мессы.

 

 

Перед вами, — усталая современная душа, постигшая нежную, умиляющую красоту природы и понявшая весь ужас, всю серость и безысходность бытия. Страшно жить среди тайн, с которых невозможно приподнять даже уголка завесы, бесплодно протестовать! Остается — совсем тихо, покорно, детски доверчиво преклониться, не желать ничего изменить ни в людях, ни в мире и терпеливо ждать доброй всепримиряющей гостьи — Смерти, которая придет не страшным чудовищем с провалившимся носом и костлявыми пальцами, но как добрая, прекрасная женщина, несущая сладость Нирваны.

Вот Сологуб первого тома, если хотите, первой фазы. Что остается человеку в этой тоске жизни? Мечтать о красоте, — отвечает Сологуб, — и красотою преобразить мир, охраняя свою мечту от грубых и злых прикосновений земли. Он просит не воплощаться реально ту, кого любит, и остаться навек легкой грезой.

 

 

Все в жизни как тени.

 

               Из тьмы вырастая,
Мелькает и вновь уничтожиться в ней
               Торопится стая
                      Теней.

 

Отсюда один вывод:

 

Не надейся, не смущайся,
Преходящим не прельщайся,
Без печали дожидайся
Утешительного сна.

Все, чем жизнь тебя манила,
Обмануло, изменило, —
Неизбежная могила
Не обманет лишь одна.

 

Сологуб живет в этом волшебном мире грезы.

 

Приучив себя к мечтаньям,
Неживым очарованьям
Душу слабую отдав,
Жизнью занят я минутно,
Равнодушно и попутно,
Как вдыхают запах трав...

Глаза мои дремотные
В виденья мимолетные
Безумно влюблены...

 

До реальной жизни, до злобы дня поэту нет дела. Чрезвычайно характерны для него такие строки:

 

Расцветайте, расцветающие,
Увядайте, увядающие,
Догорай, объятое огнем!
Мы спокойны, не желающие,
Лучших дней не ожидающие,
Жизнь и смерть равно встречающие
С отуманенным лицом.

 

«Нелегко мне, — пишет он в другом месте, — Я живу печален. // Я суровой скорби в жертву дан. // Никаким желаньем не ужален. // Ни в какой не вдамся я обман». Какое-то буддийское спокойствие, пассивность брамина отличает его, когда он подчеркивает свою полную покорность управляющему им Року.

 

Я зажгу восковую свечу,
И к Творцу моему воззову,
Преклоняя главу и колени;
Бытия моего не хочу,
Жития моего не прерву,
До последней пройду все ступени.

Только воля Господня и есть.
И не я выбирал этот путь,
И куда он ведет, я не знаю, —
И спешу я молитвы прочесть,
И не смею в ночи отдохнуть,
И главу, и колени склоняю.

 

Или еще:

 

Я люблю мою темную землю,
И в предчувствии вечной разлуки
Не одну только радость приемлю,
Но смиренно и тяжкие муки.
Ничего не отвергну в созданьи, —
И во всем есть восторг и веселье.
Есть великая трезвость в мечтаньи
И в обычности бурной — похмелье.

Преклоняюсь пред Духом Великим,
И с Отцом бытие мое слито,
И созданьем Его многоликим
От меня ли единство закрыто!

 

Совсем впадая почти в пушкинское очарование природой «равнодушной у гробового входа» человека, Сологуб кончает свое новое, никогда раньше не печатавшееся стихотворение такими стихами:

 

Я в тиши, во тьме блуждаю
И в лабиринте изнемог.
И уж давно не понимаю
Моих обманчивых дорог.
Все жду томительно: устанет
Судьба надежды хоронить,
Хоть перед смертью мне протянет
Путеводительную нить.
И вновь я выйду на свободу
Под небом ясным умереть
И, умирая, на природу
Глазами ясными глядеть.

 

Как все это понятно, как все это близко, особенно людям нашего века с усталой душой, с разбитыми нервами. Любуясь этою нитью алмазов, откуда выброшены весь стеклярус и все стразы, можно впервые ясно и убежденно почувствовать, какого большого и прекрасного поэта мы имеем в Сологубе. Случайные капризы и гримасы отброшены, все суетное, мелкое, в минуту прихоти рожденное и, может быть, «из житейской корысти» увидевшее свет — отпало, и на вас смотрит серьезное, грустное, прекрасное лицо брата по душевным переживаниям.