Георгий Чулков. ДЫМНЫЙ ЛАДАН

 

 

Кому-то дымный ладан
Он жжет, угрюм и строг,
Но миром не разгадан
Его суровый Бог.

Федор Сологуб

 

 

 

Что такое декадентство? Что такое декадентство в поэзии? Так часто употребляют это выражение. Но в сущности, это выражение остается аморфным и неопределенным, и, употребляя его, необходимо условиться, что мы разумеем в том или другом случае, когда спешим назвать известное явление декадентством.

Мы почти никогда не ассоциируем этот злополучный термин с каким-нибудь Луканом или Петронием и охотнее связываем это понятие с французской литературой второй половины XIX века, хотя главари французских символистов всегда подчеркивают преемственность своих переживаний и охотно протягивают руку через века утомленным римлянам эпохи упадка.

Гюисманс заставляет своего героя в романе «Au rebours» перечитывать с любовью «последних» поэтов Римской империи, вдыхать соблазнительный запах махровых и уже увядающих цветов.

И при поверхностном отношении к теме декадентства в нем всегда видят лишь особый «вкус» к жизни, несколько болезненный и утонченный, и особый «стиль» в искусстве, лишенный строгости и точности.

В таком поверхностном отношении к декадентству повинны не только профаны: сторонники и теоретики этого культурного течения сами грешили противоречивостью своих утверждений и, пожалуй, неясностью в определении сущности декадентства.

Однако, если собрать мнения Маллармэ, Реми де Гурмона, Метерлинка, Пшибышевского и некоторых др., можно найти общие признаки, определяющие сущность декадентства. Эти признаки суть: во-первых, крайний индивидуализм как содержание новой поэзии; во-вторых, символизм как метод художественных воплощений; в-третьих, изысканная эротика как основная тема новой поэзии.

Этим признакам отвечает творчество Бодлера, Верлена, Артура Рембо, Маллармэ, Вьеле-Гриффина, Метерлинка, Роденбаха, Анри де Ренье, Эдгара По, Оскара Уайльда, Ст. Георге, Д'Аннунцио, Пшибышевского, Яна Касировича и многих других...

У нас, русских, символическая поэзия возникла совершенно самостоятельно, независимо от западных влияний, и первыми русскими символистами по справедливости надо считать Тютчева и Владимира Соловьева, поскольку последний был поэтом. Однако тема символизма, поставленная русской культурой, получила у нас иное выражение: Тютчев и Соловьев, будучи символистами, уже не были декадентами. Эти поэты нашли исход из крайнего индивидуализма.

Но и мы не миновали путей, по которым шла новая поэзия под знаменем бодлерианства. И наиболее совершенным и типичным представителем этого течения придется, конечно, признать Федора Сологуба.

Почти все современные поэты, так или иначе заявившие себя как символисты, не замыкали своей лирики в круг тех исключительных переживаний, которые характерны для декадентства.

Один только Сологуб был и остался декадентом, и его судьба раскрывает нам всю значительность и глубину переживаний, связанных с крайним индивидуализмом.

Из поэтов современности он один сумел оградить себя магическим кругом от влияния идей и переживаний, разлагающих уединенный индивидуализм. Поэзия Бальмонта, с характерной для декадентства раздробленностью и пестротою мгновенных и противоречивых настроений, перестает, однако, быть декадентской поэзией, как только символизм этого поэта соприкасается с пантеистическими и теософскими исканиями. Кузьмин был бы настоящим декадентом, если бы прозрения не уводили его иногда вослед Victori Duci и если бы не искал он неустанно «мудрых встреч». Валерий Брюсов, будучи прекрасным стихотворцем-эклектиком, сочетавшим в своей поэзии манеру Жуковского и Баратынского, по-видимому, очень желает быть символистом, но внимательное чтение французов-декадентов и подражания Верхарну не сделали из него символиста (в точном смысле этого слова). А как известно, можно быть символистом, не будучи декадентом, но нельзя быть поэтом-декадентом, не будучи символистом.

Что сказать о прочих современных поэтах в связи с темою декадентства? Это или «младшие боги», беседа о которых не входит в план моей статьи, или поэты, утверждающие в своем творчестве начало, исключающее декадентство, утверждающие начало универсальное, начало новой любовной общественности, культ Женственности, «мифотворчество», — все то, что, с моей точки зрения, возможно объединить под знаком «мистического реализма».

Новое движение в символизме необходимо и желанно, но все подлинное и творческое, что дало нам декадентство, не может испепелиться бесследно. И Федор Сологуб прежде всего высокий поэт. Его декадентство не теория, а жизнь, — не риторика, а подлинный опыт. Будучи завершителем декадентства, успевшим сказать то, чего не успел сказать Верлен, Федор Сологуб не устает искать новых и новых достижений в круге того опыта, который ему нужен и вне которого он не хочет жить.

 

 

Существуют две системы символов. Одна система — внешняя — определяет собою всякое художественное произведение. Всякий художественный образ в сочетании с другим образом возбуждает в нас переживание эстетического порядка.

И этот мост от переживаний к системе художественных образов есть уже в известном смысле путь символизма. Вторая система символов — внутренняя — определяет собою только известную группу художественных произведений. Природа этой системы определяется как эстетическая динамика: в этой второй системе переживание эстетическое эквивалентно символу. Система символов такого рода — вся в движении. Она является как бы живою тканью или, вернее, системою сил, единицы которой суть интуитивные переживания.

Первая система символов открывается при исследовании у всех художников — у Толстого, и у Мопассана, и у Диккенса... Вторая система только у тех, кого мы называем символистами по преимуществу, — у Ибсена, Верлена, Тютчева...

Федор Сологуб, как лирический поэт, символист по преимуществу. В его творчестве нет посредствующих звеньев между переживанием и образом. Его образы уже символы, потому что они не отделимы от всей динамической системы, которая живет и движется по внутренним музыкальным законам души поэта. У Сологуба почти всегда отсутствуют аллегории и очень редки метафоры. Они не нужны ему: так точны его символы, эти непосредственно воплощенные переживания.

Символизму Федора Сологуба соответствует известный, точно очерченный круг идей. Свое идейное credo поэт высказал однажды в небольшой статье, которую он назвал «Книгою совершенного самоутверждения».

В этой краткой статье Федор Сологуб делает последние выводы из принципов, провозглашенных декадентами. Крайний индивидуализм приводит поэта к самообожествлению. Из круга эстетических категорий он перемещает свое «Я» в круг категорий религиозных.

Но с мудрым лукавством поэт в этой же статье утверждает «закон тождества всяких противоположностей», — и в силу этого закона отводит от себя обвинение в прямом самообожествлении. «И поклоняйтесь Отцу Моему и Отцу вашему, — говорит он. — Отец Мой, и Я, и дух Мой — единое существо, единая и неизменная причина всякого явления — ибо это Я, и только Я».

В символизме Федора Сологуба присутствуют (так же, как у Верлена) элементы идеалистические и реалистические, но идеализм преобладает в творчестве поэта. И он сам определенно указывает на это в «Книге совершенного самоутверждения»: «Вот Я обращаю взоры, — говорит он, — и явления передо Мною, и преклоняю слух Мой к слушанию многих. И насладившись прелестью воплощенного мечтания, отлагаю, скрываю, изменяю, претворяю, являю иное в том же и то же в ином. Нет во мне изменения, но всякое изменение — от Меня».

И об этом же он внятно говорит в своих стихах:

 

Преодолев тяжелое косненье
            И долгий путь причин,
Я сам — Творец и сам — свое Творенье,
            Бесстрастен и один.

 

И в богоборчестве своем, символизируя в Солнце-Драконе начало, враждебное личности, поэт приписывает себе творческую первопричину:

 

Высоко я тебя поставил,
Светло зажег, облек в лучи,
Всемирной славою прославил,
Но от склонений не избавил,
И в яркий жар твой я направил
Неотразимые мечи.

 

Но и здесь поэт оставляет неприкосновенным закон «совершенных противоположностей»:

 

Два солнца горят в небесах,
Посменно возносятся лики
Благого и злого владыки,
То радость ликует, то страх.
Дракон сожигающий, дикий,
И Гелиос, светом великий, —
Два солнца в моих небесах.

 

 

В этой краткой статье мне не приходится говорить о романах, рассказах, драмах и сказках Федора Сологуба. Этой значительной теме я хочу посвятить другую статью. А сейчас я говорю о лирике Федора Сологуба — только о лирике.

Федор Сологуб не принадлежит к числу тех поэтов, которые не устают бродить по городам и селам, долинам и горам. Кажется, что уже не одну эпоху пережил он, и нет у него желания любоваться сменою красок и пестротою жизни. Он несет на своих плечах свинцовое бремя прошлых дней, и «усталость» его «выше гор»: не для земли его труды... Поэт не любит жизни, «бабищи румяной и дебелой», и не случайно в его стихах почти отсутствуют красочные образы. Стихи его совершенны и прозрачны. Они напоминают кристаллы по строгости своих линий. Если же вольною игрою он хочет вернуть миру его многоцветность, он поднимает «ограненный, но свободный и холодный» свой алмаз. Такой радугой магического камня поэт раздробляет «непреклонность слитных змиевых» лучей.

Стихи Федора Сологуба прозрачны и лунны. Поэт узнал тайну лунного света и неустанно лелеет мечту о ней. Одинокий, он плывет на ладье «в бесконечной тоске бытия», и над ним луна «подымает печальный свой лик», «молодая и прекрасная, безнадежно больная», «бесстрастная» луна. И поэт не устает воспевать ее:

 

Мечта души моей, полночная луна,
Скользишь ты в облаках, ясна и холодна.
Я душу для тебя свирельную настроил
И волны шумные мечтами успокоил.

 

Так «мертвая луна» вливает медленно в душу поэта «прохладный яд несбыточных желаний».

«К вещей тайне, несказанной» зовет ее «печальный и холодный свет». И «данник ночей» ворожит в чарах лунных. «Под непорочною луной» он творит ночной обряд, призывает отроков и дев. ««И тихие напевы таинственно звучат. Стопами белых ног едва колеблют струи, и волны, зыбляся у ног, звучат как поцелуи».

Дыхание луны на небе — как «дыхание ладана» на земле. «Благовонный дым кадила» клубится у ног чародея, и уже видит он сквозь туман «нездешние черты».

 

О неведомая Сила,
О Иной, о дивный, это — Ты!

 

Но кто шепчет поэту таинственные слова о лунном свете и об Ином, «дивном», чьи «нездешние черты» открывают тайну «безглагольно»? Кто Муза поэта — его Беатриче, Дульцинея, Божественная Дева? Какие любовные томления волнуют поэта? Когда-то он прошептал свое признанье:

 

Недотыкомка серая
Истомила коварной улыбкою,
Истомила присядкою зыбкою,
Помоги мне, таинственный друг.

 

Недотыкомка серая — это один из страшных аспектов Прекрасной Незнакомки. В предисловии к переводам Верлена Федор Сологуб между прочим говорит: «Лирика на высочайших ее высотах открывает роковую противоречивость и в самом ее восторге, неизбежность грехопадения во всяком мыслимом мироздании... становится трагической героиней. Образ Дульцинеи истончается, — и умирает Дульцинея».

Но смерть Дульцинеи может быть ее метаморфозой. Уже сама смерть, как невеста, простирает свои бледные руки. И обратно, зыбкая присядка серой недотыкомки нежданно преображается в лунную пляску прекрасной очаровательницы, подобно тому, как дебелая Альдонса в глазах рыцаря становится прекраснейшей Дульцинеей.

Вот эта смена противоположных аспектов, эта магическая метаморфоза, эта опасная игра с огнем любви — воистину декадентство, с которым надо бороться.

В идеалистическом символизме Федора Сологуба есть исход в реальную мистику, но этот реализм не последний реализм. Рок судил поэту или — как он верит, — его Я ему велело блуждать вечно в астральных кругах. Здесь он воистину нечто видит и знает, но кто-то шутит над ним, непрестанно меняя личины.