Лев Николаевич Толстой о Федоре Сологубе. («Яснополянские записки» Маковицкого Д. П.)

Источник: Маковицкий Д. П., дневник за 1908-1910 гг. год.

 

28 марта 1908 года. Пятница. Александра Львовна рассказала мне, что отец, прочитав в интервью сотрудника «Русского слова» у Анатоля Франса о юбилее Толстого, сказал, что Франс — умный человек, и как все-таки не понимает непротивления злу. Старый, культурный человек¹.

Л. Н. ходил далеко гулять.

Л. Н. сегодня переделал, совсем переделал, так что из старого не осталось камня на камне, «Будду» в сытинской корректуре «Круга чтения»².

За обедом Л. Н. пил в первый раз кумыс, полученный из Петербурга, рекламированный. Допив, сказал:

— Теперь я не умру, — намекая на рекламную брошюру Лурье.

Софья Андреевна: Он послал вдвое больше, чем заказали.

Л. Н. спрашивал про нашу словацкую кислую «жинчицу» (овечий кумыс), про овец, шалаши, пастухов, и, очевидно, ему нравятся наши горы и жизнь народа в них.

— Должно быть, хорошо у вас в горах, — сказал он.

Тут же, обращаясь ко мне:

— Умер хороший друг Жемчужников (86 лет). Поэт — не особенный, но хороший человек. Хотя естественно умирать... — не досказал, по выражению лица, глаз видно было, что ему жалко.

Были неприятные просители, пять молодых людей. Л. Н. предполагал, что, наверно, сговорились на станции прийти за гривенниками.

Подписчик петербургского книгоиздательства «Ясная Поляна» просит Л. Н., чтобы он лично заступился письмом у издательства за него. Это книгоиздательство, судя по жалобам, получаемым Л. Н., многих надувает, не только не исполняя того, что обещает напечатать, но и не досылая заказов. У нас неизвестно ни кто издатель, ни издания его. Л. Н. не пришлось их даже видеть³.

Вечером с Александрой Львовной проверяли новый «Круг чтения», ее ремингтованные экземпляры. Она восхищалась тем, что́ Л. Н. теперь пишет, — про безрелигиозность и государственные учреждения.

Александра Львовна получила письмо от С. А. Стахович. Выражает радость по поводу письма Л. Н. к ее брату Михаилу Александровичу о том, что не желает празднования юбилея. Пишет, что, когда Михаил Александрович сообщил это комитету, один, некто Аничкин «обыскался» (нашелся), воскликнув: «Еще раз Лев Толстой не дает себя использовать для освободительного движения». Как характерно!⁴

За чаем Л. Н., Николай Николаевич, Александра Львовна, Юлия Ивановна и Наталья Петровна Сергеенко.

Л. Н. говорил что-то о Челышеве. Юлия Ивановна заметила, что «Русское слово» пишет, что в его банях в Самаре тайно продают водку.

Л. Н.: О, это нет. Это наверно выдумано⁵.

Разговор о вчерашней монашке. Юлия Ивановна говорила:

— Хотя Лев Николаевич кричал с ней, она, уезжая, была очень довольна, счастлива, благодарна ему, радостна.

Александра Львовна заметила о ней, что она спиритка, и какая спиритка!

Л. Н.: Она учреждает, воздействует......⁶ Это как деятельность революционеров⁷.

Я заметил, что русские монашки кротки, тихи, несравненно смиреннее западных.

Л. Н.: У них есть форма, терпение.

В общем разговоре упомянули имя Сологуба.

Л. Н.: В газете стихи не настоящего Соллогуба, а Федора Сологуба. Это удивительное, ужаснейшее. Это женщины не могут читать⁸.

С. Т. Семенов писал из Женевы, что может возвратиться. Л. Н. обрадовался. Статью, которую Сергей Терентьевич просил поместить в журнале, Л. Н. послал в «Вестник Европы»⁹.

Я спросил Л. Н.:

— Как объяснить, что нерелигиозные люди бывают нравственны — например, Кропоткин, Стасов (см. книжку Гинцбурга «Из моей жизни», стр. 184)?¹⁰

Л. Н. ответил приблизительно так: надо взвесить разные стороны нравственности, и бессознательно-религиозные бывают в малой мере нравственны. Стасов — c’est sujet à caution¹¹ — он был художник, его занимало искусство, но его нужда в просвещенности и нужда в хлебе народа не трогала. Стасов — богатый человек, не нарушал нравственности в собственности, но имел врагов, которых он не любил. С ними сражался, ссорился. Когда ему было больше семидесяти лет, еще был доволен тем, что мог иметь дело с женщиной, от чего человек христианский, чуткий старается пораньше освободиться. Бывает, что религиозный человек не нравственнее нерелигиозного. Здесь обстоятельства, характер играют роль.

Л. Н. перешел в разговоре на Н. В. Орлова:

— Христианская чуткость у Орлова. Я с радостью смотрю на его картины. Вот художник! Это умное, христианское отношение к изображаемой жизни. Где он? — спросил Л. Н. и продолжал: — Его картина поп с мешком и женщина, говорящая нищей: «Теперь некогда»¹². Весь трагизм жизни русского народа и его кротость, смирение, терпение. Этот старик... — и Л. Н. сложил руки, как набожный человек¹³.

За обедом: Л. Н., Сергей Львович с Марией Николаевной, Александра Львовна, Юлия Ивановна, Н. П. Сергеенко.

Л. Н.: Читал «The Gospel of Buddha» (by Paul Carus). Очень хорошее изложение. Карус — американец, он свободно переводит, а немецкий перевод — тяжелый, но зато добросовестный. Там и параболы, легенды... (но эти) слабы. Некоторые сходны с евангельскими — например, Будда с женщиной у колодца, только мотив другой.

Потом заговорил о письмах. Стал очень много получать.

— Петров наделал мне много дел, — сказал Л. Н. — Он написал (в фельетоне «Русского слова»), что отвечаю всем пишущим мне¹⁴. Нынче письмо карандашом, развязное, от мужика про конституцию, что я «должен»......¹⁵ Кроме просительных и автографов и чтобы отыскать места, стал получать письма несерьезного тона: спрашивают о вере и другом, чтобы получить ответ (автограф). Стал отмечать их: Б. о. (Без ответа).

Л. Н. получил письмо из Петербурга с десятью подписями, между прочим, Трегубова и Плюснина, просят написать Столыпину, чтобы были выпущены на свободу все заключенные, последователи его, Л. Н., взглядов¹⁶. Л. Н. сказал Николаю Николаевичу, что не будет писать:

— Если бы я и просил амнистию, это были бы пустые слова, я держусь того: меньше вступаться.

Я спросил, означает ли что-нибудь слово «Моница». С таким прозвищем был у меня больной, и оно встречается и у нас, на словацком.

Л. Н.: Нет.

Ваня заметил, что это так дразнят. Л. Н. подтвердил и рассказал, что тут (в Ясной Поляне) прозвище Курзик такое дразнительное. Курзику восемьдесят лет. И вспомнил, как с ним косил, и Андрюша, поднося кувшин людям, рядом работающим, пришедши к нему, сказал: «Вот тебе, Курзик». — У Курзика нет трех пальцев на правой руке, но может косить. Рассказал, как это случилось: ехал с тройкой, выпивши, и около озера, где всегда плутают, поблуждал, простоял целую ночь, отморозил пальцы; лежал в больнице, мясо опало, выписался и потом рассказывал: кости гремят, мешают, — взял топор — отрубил. Фамилия Фоканов (яснополянская) происходит от Фока, так звали их прадеда.

Л. Н.: Когда говорят неверно о моем нравственном (учении), тогда мне неприятно. Но написать (обо мне лично) могут нехорошо — мне все равно.

Л. Н. вошел в комнату Гусева, где собралась молодежь и галдела.

— Уйду, ведь я вам мешаю. — сказал Л. Н. И действительно, настроение, за минуту шаловливое, при появлении Л. Н. оборвалось. Я тут подумал, как мы, в сущности, далеки Л. Н., хотя мним себе, что близки. Я слышал давно, что Л. Н., спрошенный кем-то, кто ему самые близкие люди, ответил, что они среди умерших, не назвав их. Наша веселость была не та, в какой мог бы участвовать Л. Н.

 

<...>

 

11 апреля 1908 года. За обедом Л. Н. говорил, что вчера был разговор об искусстве А. Н. Волкова. У него многословие о предмете, которого совершенно не знает.

Л. Н. рассказывал, что сегодня был у него старообрядческий учитель заводской школы Морозова. Его упрекают в толстовстве. Он сын священника. Чтобы избежать необходимости ходить в церковь по праздникам, он приехал сюда. Хотел жить в деревне, живет в Телятинках с Плюсниным. Утром, до 10, был у Л. Н. в кабинете, понравился Л. Н-чу. С ним один из старообрядческих епископов вступил в спор об убийстве. На его сторону против епископа стал другой старообрядец, и они заспорили между собой. Так как спор был богословский и при таком споре не полагается быть не священникам, он должен был удалиться. Один из епископов — социалист.

Епископ сказал ему в споре, что обряды нужны. Обряды нужны для того, чтобы через них заявлять свою зависимость от бога.

— Это очень справедливо, — заметил Л. Н.

Учитель говорил Л. Н-чу, что старообрядцев 20 миллионов.

Михаил Сергеевич говорил, что в Европе ставят на сцене Андреева «Жизнь человека». Разговор по этому поводу.

Л. Н.: Я не могу читать Андреева «Жизнь человека», стихотворения Сологуба. Мне сама мысль ненормальна, нехудожественна.

Л. Н. рассказал, что получил письмо от еврея: упреки, что в «Азбуке» как пример слов, оканчивающихся ером, приводится «жид», что это ругательное слово.

Л. Н.: Когда я писал «Азбуку», тогда это слово не имело этого значения¹⁷.

Софья Андреевна: Опера Галеви ведь называется «Жидовка». Гоголь тоже говорил о жидах, малороссы не знают слова еврей.

Вечером Л. Н. в шахматы с Гольденвейзером. С 9 до 10 Гольденвейзер играл две вещи Куперена. Л. Н. хвалил. Был очень растроган и едва проговорил: «Чудесно!» Потом что-то Кирнбергера (Л. Н.: «Прелестно»), сына Баха (не особенно понравилось), Скарлатти (веселый, понравилось Л. Н.) и несколько норвежских песен, потом Рахманинова, Аренского, Чайковского.

Л. Н.: У старых (Куперена) — отсутствие искания оригинальности. У Аренского (в «Эскизе») ни одного такта выбросить нельзя — чувство меры. У Рахманинова есть неравномерность отдельных частей (одни — лучше, другие — хуже).

Л. Н. (Николаю Николаевичу): Кажется, кончу статью «Всему бывает конец»¹⁸. Запинки не осталось. Теперь только поправить и сократить. От сокращения выигрывает.

Л. Н. мне на вопрос о его здоровье:

— Слаб, но поехал верхом. Плохо спал. Теперь перед обедом спал. Работалось хорошо. Для меня вопрос в том, чтобы кончить работу. Жизни мало осталось.

Татьяна Львовна стала говорить о Малявине, о его красных бабах на выставке картин¹⁹.

Л. Н.: Пейзажи, красные бабы — не искусство, портреты — очень изредка, когда удастся выразить духовную сторону личности.

Татьяна Львовна и Лев Львович защищали красных баб, Софья Андреевна — красоту. Л. Н. говорил, что у него есть определение всего искусства; не знает, право ли или ошибочно это определение, но что к нему он подводит все произведения искусства. И Л. Н. высказал это определение. Так как оно (искусство) не удается, то творят подобие искусства. Не помню, к чему, Л. Н. сказал:

— Достоевского лично не знал. У Тургенева была заметная скромность: своим сочинениям не приписывал значения. Когда в Москве дамы просили его подпись, рассказывая об этом, он удивлялся и даже был рад этому. Андреев принимал бы это за должное. Самоуверенность исключает обработку своих сочинений.

Разговор перешел на Гаршина.

Л. Н.: Не могу понять, как можно совершить самоубийство. Из вас кто-нибудь хотел убить себя?

Софья Андреевна: Я хотела несколько раз. Саша хотела в пруду топиться, но забыла калоши, вернулась.

 

<...>

 

25 февраля 1909 года. Приехал Гусев с похорон отца. Л. Н. сегодня стал писать о Генри Джордже. Пополудни прошелся «к поручику» и обратно, значит три версты с горы на гору и обратно столько же²⁰; а было все время 17° мороза.

Л. Н. говорил о письмах. Получил и от Горбунова. У него пять судебных дел по изданию книг, между прочим книжечки «О войне» Л. Н-ча²¹.

Л. Н.: Его будут судить, а все к суду прикосновенные люди, с которыми Иван Иванович имел дело, недоумевают, сочувствуют ему. Действуют из-за давления сверху.

Софья Андреевна спросила:

— Сверху от государя, что ли?

— От Столыпина, — прибавил тихо, как бы неуверенно Л. Н.

После молчания Л. Н. продолжал:

— Мы накануне важных событий, важных для нас: Горбунова будут судить, Черткова погонят.

Л. Н. удивлялся, что Черткова нет. Кажется только один день за все время своего пребывания в Телятинках, пропустил (не приехал).

Софья Андреевна (о Черткове): Как он Льва Николаевича любит! — И она Черткова скорее любит, чем чтобы он ей был безразличен.

Л. Н. пошутил, что он не хочет умереть, только чтобы ему (Черткову) не сделать неприятно.

Л. Н. о письме Поссе, которое сегодня получил, о том, что он из противника его, читавшего рабочим лекции против него, сделался поклонником его²².

Я прочел вслух полученное сегодня письмо Максимовича, сербского переводчика, — «О присоединении Боснии»:

«Когда у нас появилась в печати статья Льва Николаевича о Боснии и Герцеговине, некоторые газеты и журналы отнеслись к ней отрицательно, шаблонно, упоминая об утопиях и т. д. Теперь же, когда европейские правительства, не исключая и русского, поступают относительно сербов совершенно так, как это было сказано в статье Льва Николаевича, т. е. правительства — волки, защищают волка — Австрию, а не ягненка — сербский народ (Сербию, Боснию и Герцеговину) — теперь те самые газеты осуждают волков словами, доводами и приемами, взятыми прямо из статьи Льва Николаевича и ее идеологии. Будучи вообще бесконечно отдалены от отрицания государства, они теперь по опыту убедились, что корень наших бедствий лежит именно в существовании государства»²³.

Л. Н-чу и всем понравилось.

— Если бы убедились! — сказал Л. Н.

Л. Н. заговорил про книжку Павского, воспитателя Александра II с 1826 г., которую он сегодня смотрел, что́ в ней о троице, Христе, богочеловеке²⁴.

— Видно, что он о догматах пишет не из убеждения. Он на первое место выдвигает любовь к ближним. Его обвиняли, что он не верит в православие. Я посмотрел о нем в словаре Брокгауза.

Николай Николаевич рассказал про декадентское стихотворение Ф. Сологуба, в котором он молится и предается сатане.

Л. Н.: Ах, не люблю я стихов! Вот Виктора Гюго — до чего его люблю, прозу всякую строку смакую. Дошел до стихов — не мог читать. Сейчас виден умысел, ненатурально.

Николай Николаевич: Теперь все газеты и журналы приняли сторону декадентского искусства. Скрябина музыку восхваляют, что она приводит в волнение слушателей.

<...>

19 октября 1909 года. Л. Н. о фонофоне:

— Как запели первую песню, меня поразило что-то сильное, грубое. Каторжная песня должна вызывать сострадание, а тут делают из нее игрушку.

Л. Н. мне, говоря про ответ Черткова о затянувшемся печатании у Сытина «На каждый день»²⁵:

— Я нынче четыре «Круга чтения» читаю, и, должен сказать, с истинной пользой. Они для меня — Библия²⁶.

После обеда Л. Н. прочел вслух смешную вещь: «Агафия. Моральная трагедия». Просят не смешивать с аморальной «Анфисой»²⁷. Фуриозо». «Русское слово», 18 октября, № 239²⁸. Александра Львовна выразила некоторое негодование, Софья Андреевна же — большое на прочитанное. Л. Н., когда кончил, ответил:

— Как пародия, очень хороша, и рифмы комические. Та же неопределенность выражения, и вычурность, и опять неопределенность. Некто в черном²⁹.

Л. Н. принес «Русскую мысль» за январь 1909 г. В ней читал Ропшина «Конь бледный», какую-то повесть Ф. Сологуба (псевдоним) и стихи и еще что-то. Говорил взволнованно и недоумевающе, что это все сумасшедшие, что это не шутка, а действительность. В «Коне бледном» Л. Н. отмечал и подсчитывал пустые строки вроде: «Ну» десятки раз; точек — целые строчки:

— Это ни к чему не нужно и корыстно, чтобы было больше строк. Цитирует длинно Евангелие и стихи, какие стихи: «Если вошь в твоей рубашке крикнет тебе, что ты блоха, Выйди на улицу и убей...» Что это значит? Как Столыпин мог об этом писать?³⁰

Софья Андреевна касательно коротких строчек:

— Это с легкой руки Дорошевича, потому что им платят построчно.

Л. Н.: Сколько этих «ну» постоянно, без всякой надобности (в «Коне бледном»). Страшно интересно в устах революционеров: есть один, который говорит о любви. Это о чем пять лет тому назад никто не говорил. Нынче ты читала, — Л. Н. обратился к Александре Львовне, — письмо присяжного, который отказался участвовать в суде. Оштрафовали на десять рублей, которые он очень охотно внес. Письмо простое³¹. Я удивлялся, что это в январской книжке. Раньше, — и Л. Н. назвал имена редакторов 1860-х годов, — старались критически составлять январский номер. А эта вся книжка, с начала до конца, — полнейшее сумасшествие. Все это глупо, бездарно, самоуверенно, все бред. Не знаю, которые сумасшедшие; в твоем соседстве ли, в Петелине, — Л. Н. обратился к Андрею Львовичу, живущему рядом с психиатрической больницей, — или эти забавнее.

Л. Н. говорил от стола, где играл в винт, первый раз после, кажется, пяти месяцев. Потом говорил по этому поводу:

— Андрееву я прямо соболезную, потому что печатается вся эта дребедень; что́ пишет Леонид Андреев — все-таки лучше. Что печатают! Газет сотни, журналов... из-за денег составляются. Принято их выписывать из приличия, как крахмальные рубашки носить. У купцов Гучковых, Михайловых это валяется, как у нас, никто не читает их.

 

<...>

 

26 декабря 1909 года. Утром — минус 33° Цельсия. Л. Н. гулял, а пополудни гулял целый час. Ушел воронежский мужик, Л. Н. жалел, что не повидался с ним перед уходом.

Под вечер приехал Андрей Львович. За обедом Андрей Львович говорил, что вице-губернатор Лопухин назначен губернатором в Пермь.

Л. Н. просил Александру Львовну принести из его комнаты газету «Утро России» от 25 декабря.

— Вся газета нынешняя просто дом сумасшедших, ложь такая, этот язык ужасный.

И Л. Н. рассказал содержание фельетона-рассказа «Красногубая гостья» Ф. Сологуба³²:

— Был такой господин, очень богатый, молодой. Он скучал и встретил госпожу, у нее кривой рот, и из него кровь течет. Она ходит к нему и требует от него, чтобы он ее любил, и она будет сосать кровь у него. Он хочет развязаться с ней, но не может. Потом его лакей говорит ему, что у него родился ребенок. Он его крестит. Тут он чувствует, что он может с ней бороться. Она опять пришла к нему. Вот между ними встал отрок в белом хитоне. — И Л. Н. тут прочел вслух конец столбца предпоследнего и половину последнего: «Он ей сказал: «Уйди», и она исчезла». Л. Н. читал, подчеркивая бессмыслицы.

Л. Н.: И, верно, платят ему за это рублей 500 (большой фельетон на две страницы). Это хорошее сочинение? Ужас, ужас, ужас!

И Л. Н., просматривая, читал и спрашивал: «Что значит «жестокая нежность»? И тут же «нежная жестокость», «Золотом звенящие слова». И Л. Н. прочел еще стихотворение «Разлука»³³. Его нельзя понять!

Л. Н.: В кабаке пьяные мужики, ругающиеся матерщиной, говорят, несомненно, лучше этого.

Потом Л. Н. разговаривал с Андреем Львовичем и Софьей Андреевной в зале. Винт. Варвара Михайловна пожаловалась, что у нее голова начинает болеть. А Л. Н. сказал, что у него не перестает голова болеть и конечности холодны — от старости.

После винта и отъезда Андрея Львовича Л. Н. долго ходил решительно, быстро вдоль по зале. Л. Н. сегодня читал вторую корректуру Ми-ти. Днем поправлял «Сон»³⁴.

 

<...>

 

27 декабря 1909 года

Утром приехала М. А. Маклакова, днем — Дима Чертков, под вечер — Сергей Львович с женой и сыном, а также сын-студент и дочь-девица С. А. Берса.

Холода третий день, мороз между 15°—35°С. Л. Н. проехал верхом десять верст; в Заказе показал лисий след.

Все пишет «Сон». Я сказал Л. Н., что только «Сон» мне вполне уяснил несостоятельность земельной собственности. Л. Н. сказал мне, что сон был убедительный, но не все во сне видел, что пишет; многое ему теперь уяснилось.

Л. Н. рассказал гостям новости, они не могли рассказать ничего. Их ничто не волнует из того, что в газетах. Винт до 11.35.

В полночь Сергей Львович сыграл какие-то русские народные песни. Л. Н. вышел из своей комнаты и ходил по зале, слушая. Потом Сергей Львович сыграл что-то Шопена.

Л. Н.: Хорошо сыграл, — и сказал растроганно: — Это — музыка: это — Тютчевы, Пушкины, а ваши Григи — это Федор Сологуб.

Софья Андреевна искренно:

— Сережа лучше играет, чем Гольденвейзер. У Гольденвейзера техника лучше, но я ничего не чувствую, когда Гольденвейзер играет.

<...>

5 февраля 1910 года

Л. Н. сегодня переправил и новых написал 105 изречений в новый «Круг чтения». Александра Львовна, писавшая под диктовку Ольги Константиновны, не успела переписать все, только 70, некоторые — в страницу.

Л. Н. гулял с 3.20, до тех пор работал.

Из кабинета Л. Н. вынес сегодня полученные периодические издания: канадский «The Square Dealer» (генриджорджевский), «The Conservator», брайановский «The Commoner», венский анархический «Wohlstand für Alle» и еще другие невскрытые. А книги А. А. Измайлова: «Помрачение божков и новые кумиры» и «Кривое зеркало», шаржи и пародии, остались непросмотренными³⁵. Обыкновенно вскрывает, просматривает.

Михаил Сергеевич посмотрел и показал Л. Н. «Кривое зеркало». Л. Н. прочел некоторые пародии на современных писателей (которых Л. Н. не признает за серьезных людей, — например, Бальмонта, Андрея Белого, псевдо-Сологуба Федора и прочих) и смеялся. Некоторые пародии прочел вслух. Заметил, что на него нет пародии.

Л. Н. снова прочел рукописную статью В. Лебрена «Основатель научной метафизики» по поводу 10-летия со дня смерти А. Шпира. Продиктовал мне критику на нее (письмо Лебрену)³⁶.

За обедом Софья Андреевна вспомнила, что сегодня день рождения Сергея Николаевича.

Татьяна Львовна (отцу): А ты вспомнил?

— Вспомнил, 5-го; а 18-го мои именины: Лев — папа римский.

Шахматы, винт. Не было гостей.

 

<...>

 

22 апреля 1910 года

После обеда Л. Н. пошел к Николаевым и взял с собой за руку четырехлетнюю Ниночку, дочку А. А. Межековой, переписчицы (Ниночка привязалась к нему), и опять ее сам передал матери. Проходя через овраг, сказал: «Детка, скорее, тут сыро, надо проходить скорее».

Л. Н. рассказал про жизнь муравьев (он прочел в Брокгаузе³⁷), что у них есть рабы, самцы, коровы, которых доят, солдаты; как они путешествуют, охраняемые по сторонам солдатами...

Л. Н. с Андреевым гулял пополудни. С половины пятого заняла гостя Софья Андреевна и рассказывала ему живо и умело про свою «Историю жизни», заботы о здоровье Л. Н., о новом издании его сочинений и т. д., во всем выставляя свои заслуги. Андреев слушал.

Если же начинал говорить, говорил очень складно, красиво, плавно. О Куприне рассказывал, что он пьет.

Сегодня получено первое письмо из Ялты от Варвары Михайловны. У Александры Львовны нашел Альтшуллер обе верхушки пораженными, пишет о грустном настроении их обеих.

За обедом Л. Н. рассказал про книгу Ганди:

— Как Ганди описывает, что когда он был мал, его заставляли мясо есть. А мать ему внушала не курить, не пить и от половой похоти воздерживаться. Это у них было ухарством — есть мясо, чтобы показаться цивилизованным. Ганди — религиозный, высокорелигиозного понимания жизни. Он не брамин, а из купцов. В Англии презрительно относились к нему как к желтому и требовали тюрбан снимать. Эта книга о нем как о знаменитом руководителе революции, борьбы непротивления против Англии. Я нынче все утро это читал. То, что «лама» (подложный немец) в «Greuel der christischen Civilization»³⁸ с вымышленной точки зрения ламы пишет о европейской цивилизации, то Ганди непреднамеренно, непосредственно пишет. Он про́жил в Англии четыре года. Он barrister-at-law³⁹.

Л. Н. говорил о Ганди с большим интересом.

Л. Н. спросил Андреева:

— Вам сколько лет?

— Тридцать восемь.

Л. Н.: Порядочный возраст.

Андреев спросил у Л. Н.:

— Вы были в Художественном театре?

Л. Н.: Не был.

Софья Андреевна вставила, что был.

Л. Н.: Не помню⁴⁰.

Подъехали с бубенчиками к крыльцу. Михаил Львович посмотрел, кто — Бибиков. Михаил Львович сбежал к нему. Между тем Софья Андреевна рассказывала Андрееву, кто такой Бибиков, и что он, наверно, опять пьяный и что нельзя его впустить.

Л. Н.: Я люблю пьяных. Вот именно уже всегда бывают хорошие люди.

Л. Н. просил позвать его. Софья Андреевна вспоминала зло о Бибикове.

Л. Н.: Хорошо все это забыть.

Софья Андреевна: Я не могу, я к старости лучше помню и становлюсь впечатлительнее.

Вернулся Михаил Львович: «Я отправил его», — и сказал, что тот хотел поговорить с Л. Н., об «учении, как жить».

Л. Н.: Мне очень жалко.

Михаил Львович: Я ему сказал, зачем он приехал выпивши. Он на это: «Не выпивши не посмел бы».

Андреев был смущенный и с Л. Н. несмелый, конфузливый.

После обеда Михаил Львович уехал, остались в зале Л. Н. с Андреевым, Ольга Константиновна и я.

Л. Н. спросил Андреева про «Анатэму». Андреев подробно, конфузясь, с некоторыми заминками, рассказал содержание. Л. Н. местами вставлял вопросы. Андреев объяснил (речь у Андреева не совсем чистая, а такая, как у алкоголиков бывает: язык то путается, а иногда, торопится). Я не понял его изложения. Л. Н. просил прислать ему «Анатэму», хочет прочесть ее.

Л. Н.: Почему «Анатэма», такое заглавие?

Андреев: У меня, там изображен дух отрицания. Тот самый чёрт, русский чёрт, самое несчастное существо в мире. Он сомневается, неуверен. У Анатэмы нет сердца, а только ум, и потому он туда, где истина (за те ворота) не проникает. Мной символизируется голый человеческий ум, которому идти некуда. Анатэма является в виде адвоката.

Л. Н.: Еврей тоже?⁴¹

Андреев: Адвокат интернационален, но есть в нем еврейские черты.

Л. Н. еще спросил, почему взял Давида-еврея?

Андреев: Потому что подобный случай был в Одессе. Только тот еврей, к тому времени как роздал почти все, помер.

Л. Н.: В Европе такого нет (писателя выдающегося)? Shaw?

Андреев: Шоу поверхностный.

Л. Н.: От него получил письмо. Он мне в этом письме писал, что о сотворении мира почему же не шутить; можно думать, что мир — плохая шутка, какую бог сделал⁴². Я ему ответил, что есть предметы, о которых не надо шутить.

Андреев похвалил книгу Вассермана «Каспар Гаузер»⁴³. Вассерман разработал его психологию; недоумение Каспара Гаузера, когда он сталкивается с ложью; потом, как стал сам учиться лгать, когда приучали есть мясо.

Л. Н.: В этом есть хорошее (интересное) — поставить такого свежего человека в нашу цивилизацию.

Л. Н.: Я вспоминаю, в мое время были Гюго, Дюма-сын, Диккенс, Теккерей. Эти были сразу (в одно время). А теперь?

Л. Н. рассказал о письме, которое получил от китайца, потомка Конфуция, приславшего и его (Конфуция) портрет. Он слышал, что Л. Н. готовит серию книжек об учителях религий. О Конфуции уже напечатано в «Посреднике». Л. Н. дал Андрееву целую коллекцию отобранных лучших книжечек «Посредника» (около 30) и вызвал его, чтобы он и Горький в «Посредник» писали или дали из написанного.

Андреев сказал, что он не может, т. к. связан с издательством «Просвещение», которому он продал все прежние и будущие свои писания.

Л. Н. принес новую книжку «Современного мира», там статья Д. Жбанкова о самоубийствах⁴⁴.

— Прекрасно это изложено. Прочитаю, что отчеркнул. — И Л. Н. читал цитаты из писем самоубийц.

— Каждая записочка — целая драма. Очень хорошо составлено.

Андреев: Жбанков, доктор в Смоленске, пожилой, очень отзывчивый и серьезный человек. Ездил на голод. Каждый год несколько времени сидит в тюрьме.

Л. Н. прочел вслух письмо крестьянина, на Рождество у Л. Н. гостившего два-три дня, Никифора Логунова (о пьянице-отце), сердечное⁴⁵. Он не хочет в собственность землю.

Л. Н. опасается за Александру Львовну (ее болезнь).

Л. Н. (Илюшку — шести-семи лет): До сих пор ты был хорошим мальчиком, теперь надо быть хорошим молодым человеком.

Л. Н. (за обедом, главное, к Андрееву): Японцы были. Нынче от них письмо⁴⁶. Журнал китайский⁴⁷. Это очень интересно. О Конфуции мало нового. Этот журнал, издаваемый молодыми людьми, которые учатся в Европе. Ужасное благоговение к европейской цивилизации, приготовление к конституции, которая будет (у них, в Китае) через восемь лет.

Л. Н.: Ганди, автор книжки «The Indian Home Rule». Он начальник партии, борющейся против Англии. Он сидел в тюрьме. Прежде я получил книгу о нем. Эта книга в высшей степени интересна. Это история того......* Глубокое осуждение, с точки зрения религиозного индуса, всей европейской цивилизации. Как он приехал в Лондон, как он начал есть мясо, как он тут учился танцевать и подчинился цивилизации. Началась война в Южной Африке. Его презрение к отношению белых к цветным людям. Кроме того, он проповедует, что самое действительное противодействие — это пассивное. Он из купцов. Он мне пишет, что он был со мной в сношении, когда учился в Лондоне. А я не могу не радоваться сношению с Дальним Востоком. Нынче маленькая Россия......⁴⁸ В Индии происходит борьба с владычеством английским, указывают на свое моральное превосходство. Он говорит, что англичане — прекрасные люди, не надо бороться с ними, но отвратительна цивилизация, которой они исполнители... (Л. Н. был возбужден.)

Л. Н.: Японец (Харада) серьезно говорил... Он находит сходство русских храмов с буддийскими. Он сам был буддист, но жизнь Сакия-Муни неизвестна была ему; ее японцы узнали через посредство европейцев. Когда ему было 17 лет, он узнал про Христа, крестился, но догматов он не признает. Он принял христианство как одно из условий (проявлений) цивилизации. Он прислал их «Императорский манифест», в котором и главные основы их веры шинтоистской очень такие грубые: люби своих семейных и больше всех представителя неба — императора, который всегда был и всегда будет.

Л. Н.: «У нас, — говорил Харада, — полная веротерпимость». Но видно, что там отсутствие религии.

Андреев говорил Л. Н. о Сологубе, спрашивал его мнение о нем.

Л. Н. ответил, что не читал, не помнит (не знает)⁴⁹.

Андреев подробно рассказывал тему «Анатэмы». О Чуковском, писавшем о тех изменениях художественных и нравственных, которые кинематограф вносит в народ, и о его мнении о кинематографе⁵⁰; о Горьком, посещении его на Капри⁵¹. Андреев много говорит, гладко; он мил; выговор его не совсем чист.

Л. Н.: Почему же писатели не возьмутся за сочинение пьес для кинематографа?

И Л. Н. тут сказал, что у него возникло намерение сочинять для кинематографа.

А на другой день сказал Андрееву:

— Вы вчера меня о кинематографе... Непременно сочинять буду, если только успею⁵².

<...>

5 мая 1910 года

Л. Н. долго спал и вчера вечером был сонный. Встал в 8.30, ведро с нечистотами (как и в Ясной) сам выносит, и сегодня, в дождик, далеко за другой дом (кухню). Какой Л. Н. старый, а все на одном месте не стоит, все движется. Например, недавно отказался от вина, езды верхом.

Л. Н. за завтраком говорил, что читал Лабоэти. Предисловие хорошее⁵³, он несколько изречений выписал — например, что история возвышает историю царей, а скрывает истинные подвиги народа.

— Потом, что при Генри III буржуазия подавила революцию, что́ она всегда делала, делает и будет делать. И что, — прибавил Л. Н., — и у нас сделала.

Татьяна Львовна говорила, что Л. Н-чу здесь отдых; что нет ежедневной аудитории (понимаю: и Буланже, Николаева тоже, ведь это Л. Н-ча утомляет).

Пополудни Л. Н.:

— Не пойду гулять, плохо чувствую себя, мозг слаб. Лягу спать.

Л. Н.: «Новая Русь» кончилась. Ах, как жалко! Почему она кончилась? За неимением средств?

Эту газету Л. Н. предпочитал другим.

Л. Н. вышел к чаю в 9.30. Вспомнил директрису гимназии, бывшую в прошлом году (о ней писал в статье как о Тарасовне)⁵⁴.

Л. Н.: Как ее зовут?

Татьяна Львовна: Онуфриевной.

Л. Н.: Если бы я еще женился, я бы назвал своих сыновей самыми мужицкими именами: Онуфрий, Ермил; хорошее имя Тарас.

Татьяна Львовна вспомнила, как Н. П. Иванова, прочитав «О науке», спросила Л. Н.: «Одно мне неясно: почему нехорошо выйти в люди?»

— Надежда Павловна, которая двадцать лет бывает у нас, — продолжала Татьяна Львовна, — читает и знает тебя, не понимает этого.

Л. Н.: La Rochefoucauld⁵⁵ говорил, что основа всего — l’amour-propre⁵⁶.

И еще Л. Н. припомнил, что Ларошфуко говорил, что редкая женщина — без любовников и еще реже, которая имела бы только одного.

Л. Н.: Упиваюсь одиночеством.

И говорил Л. Н., что в Ясной Поляне, как выйдет — четыре-пять пятачковых; потом посетители, которым от него ничего не нужно; потом бабы за материальной помощью; потом еще такие, которым он помочь не может (судебные дела). Потом уходишь. А когда вернешься, то же самое:

— Теперь жалуюсь, а после мне будет досадно на себя, что жаловался.

Татьяна Львовна рассказала, что собирает деньги на родильный приют, чтобы перенесшие тяжелые роды и заболевшие после родов имели уход и отдых, имели убежище, а то как бабе не встать печку затопить вместо старухи или хлеба́ замесить вместо мужика. Ей и стыдно дома лежать, а в приюте — нет:

— Когда есть такие люди, как Петр Григорьевич и Анна Ивановна, нужно воспользоваться ими.

Л. Н.: Родильный приют — это хорошее дело. Если бы мог я чем-нибудь помочь...

Л. Н.: Это самое мое бодрое дело, когда я пять часов сплю и больше не засну. Утренней почтой получено письмо и большая книга Иванова-Разумника «О смысле жизни у Ф. Сологуба, Л. Андреева и Л. Шестова». Когда Булгаков подал ее Л. Н-чу, Л. Н. воскликнул: «Ах, батюшки! возьмите». Но потом, заходя к нам, к Булгакову и ко мне, в комнату несколько раз, взял ее, а вечером сказал о ней, что автор с большим трудом отыскивает смысл жизни у Андреева, что у старых ясно сказано. И еще сказал, что в последнее время все старание писателей, критиков — не пропустить, что́ какой-нибудь Джемс думал. В книге — 1) покоряться воле бога, чтобы получить награду; 2) смысл жизни для человечества — прогресс, ведущий к благу; 3) человек в своей жизни должен исполнять свое назначение. К этому разряду он относит одного разумного человека: Герцена⁵⁷.

Л. Н. говорил, что Леонид Семенов ему пишет, что, когда он читает крестьянам повести, сказки, они спрашивают, правда ли это. А если ответить, что нет, то их не интересуют, разве что это притчи⁵⁸. Но чтобы быть притчей, надо чтобы сказка имела глубокое содержание.

— А это правда, — добавил Л. Н. (т. е. что крестьян интересует одна правда или притчи).

Михаил Сергеевич: Повести разделяют (крестьяне) на сказки и были.

Л. Н.: Это верно.

 

<...>

 

11 октября 1910 года

Верхом с Л. Н. по незнакомой просеке к Лихвинской железной дороге. Делир, день перестояв, играл; поэтому четыре версты ехали рысью.

Вечером Л. Н. приятно беседовал в кабинете и зале с Наживиным, который должен был ночью уехать. На станции Засека его дожидалась жена Лебрена, посетившая Марию Александровну и не пожелавшая беспокоить Л. Н.

Сегодня Софья Андреевна опять взволнована. Ходила в Елочки. Вернулся Булгаков от Булыгиных и Буткевичей.

⁵⁹Наживин говорил о своем неутешном горе (умерла их четырехлетняя девочка⁶⁰).

Софья Андреевна рассказала: когда в 1895 г. умер Ванечка, Л. Н. опустился на диван и сказал: «Безвыходное положение, потому что я думал, что это единственный ребенок, который будет продолжать мое дело на земле».

Л. Н.: Тяжелее смерти ребенка ничего нет. Какая там виселица!

Софья Андреевна: Дети — мечта, какая не сбывается.

Беседа Л. Н. с Наживиным о писателях:

— Пушкин удивителен. Молодой человек — какая серьезность. Гоголь, Достоевский, Тютчев. Теперь что́ из русской литературы стало! Все эти... Сологубы... Это от французской литературы можно было бы ожидать, но от русской — никак.

Наживин: «Ничего не вырабатывается!» — 500 рублей за лист вырабатывается.

Л. Н.: Я думаю, что́ теперь есть в литературе? Как был натурализм в гоголевское время после карамзинской напыщенности. Что теперь вносится?

Наживин: Декадентство, хаос.

Л. Н.: Вы — молодой человек, скажите, что там находится нового? Я не могу разобраться. Что? Такое сомнение по отношению ко всему, разрушение авторитетов.

Наживин: Разрушение буржуазной морали.

Л. Н.: Разрушать буржуазную нравственность, которая говорит, что можно обижать людей и вместе с тем ходить в церковь.

Наживин: Они ее не разрушают. Они так же живут, получая 500 рублей за лист.

Булгаков: По содержанию ничего нового нельзя указать. Чтобы они учили жизни, этого нельзя сказать. Но у них есть таланты.

Л. Н.: У кого?

Булгаков: Я назвал бы Арцыбашева, Куприна, обладающих талантом, но небольшим. Андреев не обладает талантом.

Л. Н.: Он затрагивает какие-то вопросы, которые он сам не понимает. И всякое искусство не терпит посредственности, а поэзия совсем не терпит.

Наживин: Бальмонт — это не русская литература.

Потом Наживин спросил о Кнуте Гамсуне, которого теперь рекламирует «Нива» и другая периодическая печать, почему он распространяется в России⁶¹. Он очень посредственный писатель. Единственная вещь у него, которая заслуживает внимания, — «Пан»: современный человек среди природы. А его романы — любовные поединки. Раньше этого не было, чтобы в три дня писатель стал знаменитым и в три дня терял знаменитость. И Наживин привел примеры.

Л. Н. (обращаясь к Булгакову): Это еще ничего, а нам в письмах пишут: «У меня есть гений, талант, и я боюсь, что они пропадут напрасно». Это неудивительно, такие гонорары... В литературном, художественном труде — проповедь, учить труду; я думаю, он не может быть вознагражден.

Булгаков: А как же будет учитель жить?

Л. Н.: Работать будет, вот наша Маша (Л. Н. намекал на Марию Александровну? Или на Марию Львовну?)... Как только вознаграждение денежное, так это гадость... Аферисты будут писать: «Я знаю, как тебе быть счастливой, как тебе освободиться от твоих бед, дай мне двугривенный, иначе не скажу».

⁶²Наживин рассказал об общине Кринице, основанной Еропкиным. Там воспитывалось молодое поколение в труде. За все время от основания прошло через нее, говорят, 2000 человек. Криница теперь — трудовая артель.

Л. Н. спросил Наживина, готовящегося переселиться с Кавказа:

— Так у вас планы уходить в Россию?

Наживин: Да, и в настоящее хозяйство, в уфимский чернозем, в башкирские земли. Там вымирает народ.

Разговор коснулся хлыстов. Им хочется как можно скорее распространить свое учение, вместо того, чтобы над собой работать.

Потом, насколько помню, говорил Наживин о своем больном месте, о смерти дочки, церковных похоронах и оправдывал их.

Л. Н.: Это пристрастие к внешним формам.

Наживин сказал, что хочется торжественной обстановки, дать удовлетворение своему чувству.

Л. Н.: Это маленькая подробность — вроде, с какими подметками носить сапоги.

Наживин: Хочется как-нибудь его выразить.

Л. Н.: Это такая подробность житейская, которая не имеет ничего общего с религией. Это некоторое приличие.

Наживин: Неужели с этой слабостью не считаться?

Л. Н.: Кому она нужна, пусть считается. Я ее перерос.

Наживин: Я — нет.

Л. Н.: Религия есть установление своего отношения к миру и вытекающих из него обязанностей. Говорить о том, как поступить после смерти ребенка, — это из приличия, это не имеет никакого религиозного значения. Это примеры маленькие. Это неглубоко. Это как дробина какая-нибудь попала в плотину — и утечет вся вода... Пусть лучше моих детей собаки съедят — это не беда, а беда если попы будут кадить. Я учить других не могу. Каждый пусть для себя соображает. Если я верю в матушку царицу небесную, она меня только отдалит (от религии).

⁶³Были Молочников, Белинький, Гольденвейзер.

Л. Н.: Чем слабее вера, тем сильнее желание ее распространения.

Л. Н. о полученной книге о Poetry⁶⁴ говорил, что если бы житель Марса попал на землю и видел закабаление земли не работающими на ней и спросили бы его, какое может быть тут искусство и наука, он, не заглядывая, сказал бы, что искусство и наука здесь чепуха, какие они и есть.

Л. Н. сегодня поправлял статью о Гроте.

Л. Н.: Возмутительно для меня то, что какой-то господин, который попал в министры, перевертывает жизнь целого народа, вообще вмешательство это...

Кто-то: С разными наделами переселяют на хутора⁶⁵.

Л. Н.: Если это невыгодно, они (крестьяне) сами избавятся.

Кто-то: Малороссия не знает общины, там подворные владения.

Л. Н.: Мой аргумент, который я говорю крестьянам: веник не переломишь, а по прутику все переломаешь.

Я вошел в кабинет доложить о найденной в библиотеке книге для Л. Н.

Л. Н. приветствовал меня французской пословицей: «Говорят о солнце, а видят его лучи...»⁶⁶ — и оставил меня.

Наживин рассказал Л. Н. о стариках-евреях (рабочих), какие они приятные, и о семьях еврейских, об огромной семье еврейской, в черте оседлости, как она представляет одно целое.

Л. Н. заметил, что у евреев большой ум и религиозное чувство. Я на это сказал, что я религиозности как раз не нахожу у евреев. И спросил, у кого ее Л. Н. находит. Ни те раввины, которые ему пишут, не имеют ее, ни другие евреи, пишущие Л. Н.

Л. Н. спросил, работают ли (евреи) на земле.

Наживин: Нет.

В черте оседлости не позволяют евреям жить в деревнях. Л. Н. рассказал, что получил от казака письмо ругательное по поводу своего письма о черте оседлости⁶⁷.