М. Павлова. КОММЕНТАРИИ К ИЗДАНИЮ РОМАНА «ТЯЖЕЛЫЕ СНЫ»

Текст романа «Тяжелые сны»

«Г-н Сологуб принадлежит, конечно, к тяжелым писателям: его психология, его манера письма, занимающие его идеи — всё как низко ползущие, сырые, свинцовые облака. Ничей взгляд они не порадуют, ничьей души не облегчат»,— писал о своеобразии художественной манеры Ф. Сологуба В. В. Розанов¹. Эту своеобычность и совершенно исключительное место в русской литературе признавали за Сологубом почти все современники и критики его произведений. О нем было принято писать как о художнике «одиноком, сосредоточенном, всю свою жизнь идущим своим, особым путем»², к которому, по словам Блока, трудно приложить «мерку литературной теории», и потому судить о его сочинениях можно с самых разных точек зрения³. Оценки творчества и личности Сологуба были противоположны. Его называли «декадентом, упадочником, духом больным и напряженно-противоречивым», «декадентом по сути» (А. Горнфельд), «подвальным Шопенгауэром» (А. Волынский), «поэтом Зла и Дьявола» (Н. Поярков), «дьяволоподобным схимником» (К. Бальмонт), о нем писали как об «идеологе безыдейности упадочной буржуазии» (А. Луначарский), творчество которого «стоит за гранью литературы, и представляет интерес главным образом для психиатров» (Ю. Стеклов).

В то же время глубокий философский тон прозы и лирики Сологуба, на который указывал Р. В. Иванов-Разумник⁴, и созданная им в творчестве «новая эмоциональная индивидуальность»⁵ позволили современникам поставить его лучшие книги в один ряд с классическими произведениями русской литературы. «Сологуб давно уже стал художником совершенным и, может быть, не имеющим себе равного в современности»,— писал А. Блок⁶. Сологубом не только восхищались, ему подражали, у него учились. «...Он — очень и очень влиял на меня, — вспоминал А. Белый,— и в каком-то реальном, писательском смысле был более учителем моей прозы, чем «мэтр» Брюсов — моих стихов; «Жало смерти», «Истлевающие личины», «Мелкий бес», «Сказочки» были действительно моими настольными книгами, я ходил в них, жил в них, а не только читал, то же скажу и о "Пламенном круге"»⁷ (курсив А. Белого. — М. П.).

Создавший собственный, «сологубовский» стиль и влиявший на творчество младших современников (А. Блока, А. Белого, А. Ахматовой, Б. Зайцева, позднее — М. Булгакова), Сологуб не создал своей «школы»; тем не менее целая эпоха в русской литературе связана с его именем. Он был одним из немногих писателей начала XX века, еще при жизни удостоенный сразу трех собраний сочинений.

Однако первое крупное произведение Ф. Сологуба — автобиографический роман «Тяжелые сны» — было встречено критикой более чем сдержанно.

В редакционных обзорах и рецензиях роман осуждался за «проповедь разврата и преступления», как подражательный («дурным французским и немецким образцам»⁸), откровенно декадентский (в значении — безнравственный). «В появившемся начале «Тяжелых снов» перед читателем проходит Бедлам, пациенты которого страдают самым отвратительным видом нервного расстройства — эротоманией», — отмечалось в «Литературной летописи» ежемесячника «Книжки недели»⁹.

Обозреватель «Русской мысли» оценивал роман как «декадентский бред, перепутанный с грубым, преувеличенным и пессимистическим натурализмом»¹⁰, критик из «Русского вестника» назвал «Тяжелые сны» всего лишь «курьезным литературным происшествием, простой беспочвенной выдумкой¹¹, рецензент из «Нового слова» — «бессмысленно кровавым романом»¹².

Единственный умеренный отзыв содержался в отклике Р. Сементковского, который обратил внимание на обличительный тон романа: «Это, по мысли, полное осуждение провинциальной интеллигенции, неспособной даже в лучших своих представителях к какому-нибудь плодотворному делу», — писал критик¹³. Увидеть в проблематике романа нечто большее, нежели размышление на тему «лишнего человека» (в рецензиях Логина называли «Чацким на кабацкой подкладке»¹⁴ и «Гамлетиком Щигровского уезда»¹⁵), критика 90-х гг. так и не смогла, и не только критика.

20 октября 1896 г. Сологуб получил письмо от Николая Ивановича Ахутина, бывшего сослуживца. Вот что сообщал Ахутин об отношении педагогов из Великих Лук к прочтенному произведению: «По моему указанию познакомились они с Вашим произведением и нашли, что Великие Луки изображены у Вас прекрасно, но среди действующих лиц ни одного знакомого не встретили. Он (один из учителей — М. П.) задыхается от волнения, когда речь заходит о «Тяжелых снах», и больше всего боится того, что иностранцы, прочитавшие Ваш роман, получат совершенно извращенное представление о наших учителях. Он находит, что Вы клевещете на учителей и в изображении общества далеки от истины. (...) Судя по тем лицам, которые мне знакомы (а ведь их там немало), я считаю Ваше произведение верным и мастерским изображением печальной действительности. Но мне хочется думать, что Вы чересчур сгустили краски, что грустная действительность все-таки лучше, чем сотворенная Вами»¹⁶.

Совершенно иную оценку роман Сологуба получил в Европе, о чем свидетельствуют письма переводчика произведений писателя. «Вами очень интересуются, — писал Сологубу в 1897 г. из Вены Алекс Браунер. — Уже при появлении перевода «Теней» в моем сборнике русских новелл Ваш рассказ произвел наибольшее впечатление, чуть ли не все критики говорили мне (в предисловии к сборнику я сказал несколько слов о Вашем творчестве) и вместе со мной констатировали факт, что в России народилась, по-видимому, новая литературная сила. (...) «Т<яжелые> сны» докажут, что я исполняю только свою обязанность, стараюсь всячески ввести Ваши произведения в европейскую литературу, — время, во время которого я переводил «Т<яжелые> сны», считаю не потерянным. (...) Другой мой знакомый — также молодой человек — пишет книгу о европейских психологах: Вы и Ваши произведения займете в этой книге очень выдающееся место»¹⁷.

Признание на Западе ранних произведений Сологуба уже в конце 90-х гг. прошлого века не было случайным: с самого начала его восприняли наследником русской классической литературы, прежде всего — Достоевского.

В отечественной критике о психологизме, как особом достоинстве «Тяжелых снов» и манеры Сологуба в целом, одним из первых написал В. В. Розанов, откликнувшийся на переиздание книги (СПб., 1905). «Письмо автора не везде ровно, — рассуждал Розанов о романе, — там, где он касается редких случаев психологии и жизни, именуемых неопытною юностью и недоучившимися своей науке профессорами «извращенностью», там письмо его приобретает такую силу и глубину, что страницы его романа хочется назвать, в данном направлении и с данным содержанием, первенствующими в нашей литературе»¹⁸.

Высокая оценка раннего романа Сологуба, данная Розановым, была едва ли не единственной в дореволюционной критике. Автор «Тяжелых снов» нередко сетовал, что вся первая половина его поприща «читателям не ясна, если вовсе не неизвестна», в то время как «понять писателя можно только тогда, когда его изучают, и изучают всего»¹⁹.

Возможность и необходимость взглянуть на творчество Сологуба концептуально, как на одно целое, возникли только в конце 900-х гг., когда вслед за отдельным изданием «Мелкого беса» (СПб.: Шиповник, 1907) появилась трилогия «Навьи чары» (альманах «Шиповник». 1907. № 3; 1908. № 7 и 1909. № 10). Конец 900-х гг. — период расцвета славы Федора Сологуба; издательство «Шиповник» начинает печатать собрание его сочинений, в которое писатель включил роман «Тяжелые сны», в третьей, исправленной редакции. В это время в критике сложилась традиция рассматривать три его романа как единый художественный комплекс, логически завершенный, вследствие чего «Тяжелые сны», исходное звено цепи, приобрели особое значение.

Одним из первых указал на живую связь романов Сологуба В. Ходасевич; в рецензии на второе издание книги он писал: «По своему внутреннему содержанию «Тяжелые сны» близки к «Мелкому бесу». И там и здесь главный герой — самодовлеющая пошлость. Разница в том, что в «Тяжелых снах» Сологуб лишь заглянул в нее и ужаснулся, а в «Мелком бесе» уже и возненавидел»²⁰.

Вслед за Ходасевичем о преемственности «Тяжелых снов», «Мелкого беса» и «Навьих чар» писали А. Вергежский, В. Боцяновский, В. Кранихфельд, А. Редько, Г. Новополин, А. Долинин, А. Горнфельд и др. Но всякий раз, делая самые разные акценты на характере соотношений образов и тем романов, их достоинствах и недостатках, критики неизменно сходились в одном: в образах Логина, Передонова и Триродова они чувствовали мощный автобиографический подтекст и единодушно отмечали большое историко-литературное значение первого романа Сологуба. «"Тяжелые сны" близки к "Мелкому бесу", — писал А. Вергежский. — Между ними существует несомненная преемственность и в мыслях, и в форме. Это две крупные ступени той внутренней лестницы, по которой, то поднимаясь, то опускаясь, движется душа писателя»²¹.

Роман «Тяжелые сны», помимо журнальной публикации (Северный вестник. 1895. № 7—12), издавался четыре раза, последний раз в составе Собрания сочинений в 12 т. (СПб.: Сирин, 1913. Т. 2).

Существуют три редакции текста романа. Журнальный вариант был искажен цензором, редакторами и самим автором под давлением со стороны первых. В ноябре 1896 г. глубоко возмущенный этим фактом Сологуб писал Л. Я. Гуревич: «В начале месяца я слышал от А<кима> Л<ьвовича>²², что он намерен вынуть из последней части романа все слова, вредные в цензурном отношении, но так, что от этого роман нисколько не пострадает в художественном отношении. О том, что будут вынуты целые страницы, притом такие, которые в прошлом году А. Л. признал в числе главных в романе, мне никогда не было раньше сказано; так это опять-таки А<ким> Л<ьвович> говорил тогда. В письме Вашем Вы изволили объяснить мне, что напечатали бы это место, если бы жили при совершенно иных условиях (например, я так объясняю себе, при ином цензурном уставе и при ином правительстве) <...>. Хорош или плох роман, это уже от размера моих способностей зависит, но работал я над ним не как наемник, а потому и подчинение мое чужим мнениям не может быть беспредельным»²³ (курсив Ф. Сологуба. — М. П.).

В отдельном издании (1896) многие страницы Сологуб восстановил (5, 9, 10-ю главки 10-й главы), внес незначительные изменения в композицию романа и произвел стилистическую правку (изменил ряд глагольных форм, именных окончаний, синтаксис, сделал некоторые сокращения).

Существенной переработке роман подвергся в третьем издании (Собр. соч.: В 12 т. СПб.: Шиповник, 1909). Новая редакция вызвала много нападок критиков. А. Редько в «Русском богатстве», сравнив первую редакцию романа с третьей, писал — Сологуб почувствовал, что за 12 лет герои его устарели и потому решил подновить роман²⁴. В результате появились, как указывает он далее, «явно модернизированные места. Они явно учитывали или успех "Мелкого беса": были написаны в этой чересчур quasi-сатирической манере; или били на эффект разных модных тяготений в разных областях, не исключая даже портняжной»²⁵. Общее мнение критика: все вставки и подновления носят характер эстетизации (изменилась обстановка кабинета Логина, изменился гардероб героини) — «автор, переодев свою героиню в цвета модерн и в одежду выше колен, решительно разделывается с прежним именем Нюты. Впредь — она Анна!»²⁶. В резком отзыве Редько на третье издание романа содержалась доля истины (действительно, в кабинете Логина появился лионский ковер, а туалеты Анны стали более изысканными). Однако в целом обвинения критика были неосновательны — в черновой рукописи и материалах к роману можно найти все вставленные в третье издание эпизоды, полностью или в зачаточном виде; в 24 главе — сцена, в которой Андозерский и Биншток унизительно клевещут на Логина; в 32 главе — сцена всеобщего пьянства и безобразия после публичного акта в городском училище и др. О своем несогласии со статьей Редько Сологуб написал в предисловии к четвертому изданию романа, отсылая критика к рукописи (см. с. 19 наст. изд).

В настоящем издании текст печатается по пятому, последнему изданию «Тяжелых снов»: Сологуб Ф. Собр. соч.: В 12 т. СПб.: Сирин, 1913. Т. 2.

Основная тенденция при текстологической подготовке романа — максимальное приближение к орфографии и пунктуации оригинала (насколько это позволяет сделать художественно-массовый характер издания). Текст воспроизводится с сохранением особенностей словоупотребления и произносительных норм эпохи и местности, а также ритмико-синтаксических особенностей стиля Сологуба.

При комментировании текста особый акцент был сделан на иллюстрировании автобиографических мотивов в романе. Были привлечены неопубликованные воспоминания о Сологубе в допетербургский период его жизни, записанные в Вытегре после смерти писателя Верой Павловной Калицкой, близко знавшей его в последние годы. Фрагменты воспоминаний печатаются по материалам РО ИРЛИ (Ф. 79. Оп. 4. № 89). Были использованы также неопубликованные письма Сологуба к Латышеву 1883-1892 гг. (ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 2. № 30). Указания на лист использования этих рукописных материалов в примечаниях даны в круглых скобках, в других случаях шифр использованного материала из архива ИРЛИ дается в скобках без указания на место хранения.

Перевод иностранных слов и фраз в романе дан в подстрочных примечаниях.