Предисловие М. Козьменко к изданию «Мелкого беса», 1988

Сологуб Ф. К. Мелкий бес: Роман /Вступ. статья В. Келдыша; научная подгот. текста и коммент. М. Козьменко. — М.: Худож. лит., 1988. — 303 с.


Роман печатается по тексту седьмого издания (Сологуб Ф. Собр. соч., т. 6. СПб., Сирин, 1913).

Именно в этом издании автором произведена по сути единственная, почти исключительно стилистическая правка «Мелкого беса» (последующие прижизненные издания практически идентичны с седьмым, но уступают ему в эдиционном отношении).

Седьмое издание с текстологической точки зрения в наибольшей степени соответствует довольно своеобразным стилистическим установкам романа. А они заставляют изысканный и «тяжелый, пышный», по словам А. Белого, стиль, создаваемый экзотическими иноязычными словообразованиями, усложненными эпитетами и «замедленной» с помощью инверсии фразой, сочетаться с языком нарочито грубым, заполненным просторечными словечками и диалектизмами, содержащим словесные конструкции, которые строятся не по законам грамматики, а согласно прихотливым принципам устного говорения и меркам провинциального вкуса. Важно отметить, что черты провинциализма и «неправильности» характерны не только для речи героев, но «заражают» и язык автора-повествователя. Столь же неожиданны с точки зрения не только сегодняшних, но и принятых в начале века грамматических норм «вольности» Сологуба в обращении с пунктуацией.

Однако последовательность, с которой все эти отступления от грамматических и стилистических норм сохраняются во всех прижизненных изданиях, свидетельствует скорее всего об осознанном характере их введения автором в языковую ткань романа.

Поэтому в настоящем издании в максимально возможной (с точки зрения принципов подготовки художественно-массового издания) степени сохраняются все эти «шероховатости» и «неправильности» сологубовского стиля.


Сравнительно небольшой по объему, роман «Мелкий бес», по признанию автора, создавался десять лет, с 1892 по 1902 год. Начало работы над романом совпадает со временем переезда Сологуба в Петербург, которым завершилось тяжелейшее в его жизни десятилетие — время учительствования в провинции. Однако, по свидетельству жены Сологуба, писательницы А. Н. Чеботаревской, «Мелкий бес» был задуман им еще во время работы учителем в уездном городе Великие Луки (1885—1889), который был в те годы глухим провинциальным углом и дикие нравы которого во многом явились реальной основой для характеров и событий романа. Сологуб признавался, «что он значительно смягчил краски «Мелкого беса»; были факты, которым никто бы все равно не поверил, если бы их описать» (Русская литература XX века. 1890—1910, т. 2. М., 1915, с. 11).

Еще до выхода в свет рукопись романа обсуждалась в кругу новых столичных знакомых Сологуба, писателей-символистов, о чем упоминает в своей статье о «Мелком бесе» 3. Гиппиус: «Помню первое мое знакомство с Передоновым, много лет тому назад. Помню кипу синеньких, ученических тетрадей из магазина Полякова, исписанных высоким, ясным почерком Сологуба. Их было очень много, но не перебрав все — невозможно было остановить чтение. В романе тогда попадалось еще много колючих резкостей, исключенных потом автором,— но Передонов стоял, как стоит: во весь свой рост» (О Федоре Сологубе. Критика. Статьи и заметки. СПб., 1911, с. 74).

Рукопись, о которой пишет 3. Гиппиус, сохранилась и находится сейчас в Отделе рукописей Государственной Публичной библиотеки имени М. Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде. Сопоставление рукописи с опубликованным текстом позволяет сделать вывод о том, что шлифовка романа, устранение «колючих резкостей» и «смягчение красок» в большинстве своем были направлены на концентрацию в малом пространстве «Мелкого беса» значительного социального и нравственно-этического смысла.

Так, Сологуб последовательно вымарывает отягощающие повествование натуралистические эпизоды, прежде всего — подробнейшие описания различного рода истязаний. Например, поездка Передонова на хутор к отцу Марты и Влади в рукописи заканчивалась развернутой сценой порки маленького гимназиста. Разговор Варвары с Преполовенской о пользе натирания крапивой в первоначальном варианте приводит к жестокому сечению этой крапивой обманутой Варвары. Ночной визит Передонова к Гудаевской завершается сценой их совместного «воспитания» мальчика розгами.

Детализация мучений во всех этих эпизодах, гипертрофированно тщательное изображение стонов и страданий жертв усугублялось показом садистического, извращенного удовольствия, которое охватывало при этом «стегальных дел мастеров». «Жестоко-сентиментальная» Гудаевская, возбужденная поркой, тут же отдается Передонову.

Исключая натуралистические эпизоды, Сологуб не только предупреждает весьма возможные упреки в смаковании жестокости, но одновременно достигает особой композиционной компактности романа, при которой все частное вынесено «за кадр», а оставшихся намеков и недосказанностей вполне достаточно для воссоздания главного — атмосферы всеобщего страха и глумления над ближним своим.

Добиваясь динамичности действия, писатель исключает целую самостоятельную сюжетную линию — приезд в город двух невероятно пошлых и самодовольных столичных писателей, которые здесь пьют, дебоширят и комментируют происходящие события. Эти главы были позже опубликованы Сологубом отдельно1, однако в текст романа никогда не включались.

Образы сестер Рутиловых были в рукописном варианте более заземленными, приближенными к общему нравственному знаменателю описываемого обывательского мира. Взаимопонимание и нежная дружба сестер подвергались в нем серьезному испытанию: зависть и соперничество между Валерией и Людмилой, равно претендовавших на любовь Саши, доводили их до драки. Быт Рутиловых в первоначальном замысле менее «красив» и «утончен», что проявлялось даже в мелочах: на вечеринке, изображенной в главе XIV, они пили не «страшную», «вишнево-сладкую», «копенгагенскую шери-бренди», а простую малиновую наливку. Не столь идеально развиваются отношения и между самими влюбленными: упомянуто в рукописи о «звонких пощечинах», которые получает Людмилочка от Саши, хотя и «даже не сердится на них».

Исключая эпизоды, компрометирующие этих персонажей, идеализируя их отношения и быт, Сологуб стремится представить их круг как некую альтернативу вездесущей передоновщине.

В 1905 году роман начал печататься в журнале «Вопросы жизни», однако эта публикация не была доведена до конца (последние главы — с XXV по XXXII — отсутствуют), что, скорее всего, связано с прекращением выпуска журнала в декабре того же года. Отдельным изданием роман впервые вышел в близком символистским кругам издательстве «Шиповник» в марте 1907 года. Огромный успех романа способствовал тому, что «Шиповник» в течение 1908—1910 годов переиздал роман еще пять раз, общим тиражом более 15 тыс. экземпляров, что особенно примечательно для произведения автора-символиста, творчество которого обычно было адресовано «избранным». По словам А. Блока, «Мелкий бес» был прочтен «всей образованной Россией»2.

Хотя в августе 1909 года в письме к владельцу «Шиповника» С. Ю. Копельману, говоря об очередном переиздании, писатель «находит полезным сделать некоторые изменения» в романе, все шесть «шиповниковских» изданий практически не отличаются друг от друга. Лишь в следующем, седьмом издании (1913) Сологуб подвергает текст романа последовательной стилистической правке и исключает из него несколько фраз.

Летом 1909 года Сологуб, воодушевленный успехом романа, пишет по его мотивам пьесу под тем же названием, которая была поставлена в ряде столичных и провинциальных театров.

Актуальность и необычайная популярность образа Передонова побудили автора вспомнить об этом персонаже и «за рамками» романа «Мелкий бес». Уже в предисловии к пятому изданию, написанном в августе 1909 года, Сологуб размышляет о возможных вариантах его дальнейшей судьбы. Передонов «возрождается» в романе «Дым и пепел» (1913). Здесь его успехи по службе превосходят все, даже самые смелые, ожидания: он становится вице-губернатором. Причины этого головокружительного взлета раскрываются в рассказе одного из действующих лиц романа:

«— Помилуйте, это всем известно,— он в сумасшедшем доме сидел, и уж как он оттуда выбрался, уму непостижимо. Поступил по протекции в губернское правление и таким аспидом себя показал, что все диву давались. Живо в советники правления выскочил. Крестьян усмирял. Изволили, может быть, слышать? В газетах о нем печатали достаточно. Кое-что и лишнего прибавили, а ему только на руку было. Большое на него внимание обратили. Вице-губернатором сделали, так он из кожи лезет, еще больше отличиться хочет. В губернаторы метит. Далеко пойдет. Сам наш губернатор его остерегается. А надо вам сказать, что у нашего губернатора крепкая рука в Петербурге есть. А все-таки Ардальону Борисовичу перечить не решается» (Земля. Сборник одиннадцатый. М., 1913, с. 152).

Уже при жизни автора «Мелкий бес» начинает приобретать европейскую известность. Роман переведен на немецкий, датский, итальянский, чешский, словацкий, польский, шведский, английский и венгерский языки.


Как уже было сказано выше, общей социально-политической атмосферой, воспроизведенной в «Мелком бесе», является эпоха «безвременья», политическая реакция 1880-х годов. Однако в романе, писавшемся целое десятилетие, упоминаются реалии и более позднего времени, относящиеся уже к 90-м годам прошлого столетия. Это и первые выступления русских символистов, книга А. А. Штевен, толки о реформе классической гимназии и т. п. Последняя веха — 1898 год — год публикации чеховского рассказа «Человек в футляре».

Сологуб очень точен в своем романе при отборе фактов социальной и культурной жизни, в описании интерьеров и одежды персонажей и тому подобного. Почти все детали быта значимы для характеристики включенного в него персонажа и порождают ряд далеко идущих ассоциаций.

Важную роль играет в «Мелком бесе» отображение особенностей системы образования в России конца прошлого столетия. Чрезвычайно актуальные для сознания Передонова тонкости в различии типов учебных заведений, чинов и должностей служащих в учебном ведомстве, элементов форменной одежды учителей и т. п. необходимы не только для воссоздания исторического фона событий, но часто и для понимания его поступков и мыслей.

Подчас события социально-политической и культурной жизни эпохи отражены в романе не прямо, а путем косвенных намеков, подтекста, а иногда — иронического, пародийного переосмысления. Так, в монологах Вериги и Авиновицкого о роли дворянства в России, наследственности, смертной казни выражается не только их личная реакционно-охранительная физиономия, но и слышны отзвуки журнальных баталий того времени. Причудливая, на первый взгляд, проблема выбора между Пушкиным и Мицкевичем, мучающая Передонова на протяжении всего романа, с большой степенью вероятности является пародийным отражением полемики, вызванной статьей поэта и философа Вл. Соловьева «Судьба Пушкина» (Вестник Европы, 1897, № 9). В ней Вл. Соловьев осуждал нравственный облик Пушкина (прежде всего — за участие в последней дуэли) с точки зрения христианской этики. В напечатанной в пятом номере за 1899 год журнала «Мир искусства» речи о Мицкевиче Соловьев говорил о «мерке человеческого величия», которая явлена в судьбе польского поэта, возвысившегося над личным ради общественного и христианского3.

Существенной чертой образной системы романа является то, что помимо бытовых, социально-политических и других реалий в него намеренно введены переклички с литературными образами. По мнению 3. Минц, «...традиция в «Мелком бесе» — это не только художественная модель мира, от которой Ф. Сологуб (подобно любому художнику) отталкивается, то продолжая, то преодолевая ее. Традиция (в том числе и реалистическая) — это еще и тема романа, объект художественной «игры»: цитации, перефразирования, полемики, пародии и т. д.» (Творчество А. А. Блока и русская культура XX века. Тарту, 1979, с. 108).

Наиболее явные параллели — между сологубовским романом и «Пиковой дамой» Пушкина. Помимо лежащей на поверхности темы оживающих в безумном сознании обоих героев карточных фигур здесь обнаруживается целая сеть более скрытых реминисценций. В целом они основаны на сближении двух столь различных между собой героев — пушкинского Германна и Передонова. Сологубовский герой (не будем забывать, что он все-таки учитель словесности) «цитирует» своего далекого предшественника и «копирует» многие черты его характера. Он так же скрытен, скуп и честолюбив, как Германн. Идея стать любовником княгини Волчанской, которой «полтораста лет», навеяна следующими размышлениями Германна о способах выманить тайну трех карт у графини: «Представиться ей, подбиться в ее милость,— пожалуй, сделаться ее любовником,— но на это все требуется время,— а ей восемьдесят семь лет,— она может умереть через неделю, через два дня!..»

Аналогия развивается вширь: Германну «всякий пузастый мужчина напоминал... туза», для Передонова — «...туз — толстый, с выпяченным пузом, почти одно только пузо». И вглубь: Передонов оговаривается: «тиковый пуз»,— и во сне к нему является «пиковая дама в тиковом капоте».

Многочисленны переклички и с художественным миром Гоголя. Попытка Передонова постричься «наотличку», «по-испански» отсылает нас к «Запискам сумасшедшего», герой которых вообразил себя испанским королем, подмигивающий портрет Мицкевича — к аналогичной сцене гоголевского «Портрета», «черт в кармане» у Варвары — к черту в кармане у кузнеца Вакулы из «Ночи перед Рождеством».

Сама идея визитов к важным лицам города «позаимствована» Передоновым у Чичикова, да и детали многих визитов совпадают. Тема оборотничества, перевоплощения человеческих лиц в свиные, бараньи, кошачьи морды — это мрачный перифраз фольклорной фантастики «Вечеров на хуторе близ Диканьки» и «Миргорода».

Из произведений Достоевского «Мелкому бесу» тематически ближе всего «Двойник», также повествующий об истории сумасшествия. Именно отсюда идет мотив подмены Передонова Володиным. Передонов наследует и мнительность Голядкина, который везде усматривал «гнусную клевету, зависть и недоброжелательство» врагов.

Отнюдь не случайным представляется совпадение в названиях сологубовского романа и «Бесов» Достоевского. Об этом свидетельствуют многие детали: от боязни Передонова за свое мнимое либерально-нигилистическое прошлое (от которого в качестве рецидивов сохранились представления о жизни как о борьбе за существование и своеобразные утилитаризм и «атеизм»)4 до некоторых моментов, сближающих сцены маскарада у Сологуба и «праздника» у Достоевского. Тем самым подспудно вводится мотив обмельчания «бесов русской жизни», намечена потенциальная перспектива вырождения «ультрареволюционеров» верховенских и шигалевых в передоновых.

Значимыми являются и созвучия фамилий некоторых персонажей «Мелкого беса» и Достоевского. Так, фамилия «Преполовенский» происходит от «Преполовенко-жильца», персонажа рассказа «Господин Прохарчин». Возможна и более сложная игра с именем и характером героя: помещик Мурин, унаследовавший свою фамилию от загадочного и страшного старика-колдуна из другого рассказа Достоевского — «Хозяйка», выказывает ухватки гоголевского Ноздрева.

Переклички романа с творчеством Чехова имеют несколько иной характер. Чехов для Сологуба — не классик, а старший современник. Упоминаемый барышней Адаменко знаменитый рассказ «Человек в футляре» появился в печати, когда «Мелкий бес» был уже в работе. В рукописи (условно датируемой 1902 годом) речь идет о другом произведении Чехова — рассказе «Мужики». Меняя (видимо, на самой последней стадии работы над романом) название рассказа, Сологуб прямо указывает на родство двух персонажей и тем самым одновременно как бы предостерегает от полного их отождествления. Уже самый факт открытого упоминания «Человека в футляре» ведет к своеобразному поглощению его художественным миром сологубовского романа, делает Беликова и Передонова персонажами несопоставимыми по степени условности, хотя первый способствует возникновению ассоциаций, обогащающих образ второго.

Еще одним источником развития сложной образной системы романа становится античная и библейская мифология. «Мелкий »бес» выступает как одно из первых произведений так называемого неомифологического искусства — характернейшей для нового, двадцатого столетия формы художественного сознания5. Обращение к мифологии особенно важно для линии Людмилы и Саши, сквозь реальную фабулу которой как бы просвечивают вечные сюжеты и образы.

Наиболее явственно эти параллели проступают в снах Людмилы. Здесь Саша сливается с образами мифологических искусителей: Зевса, согласно древнегреческому сказанию, превратившегося в лебедя, чтобы овладеть прекрасной Ледой, и ветхозаветного Змия, соблазняющего Еву.

Два других мифологических аналога Саши — это Аполлон и Дионис. Параллель с Аполлоном возникает благодаря словам влюбленной Людмилы об «отроке богоравном», «отроке-боге», которые отсылают нас к классическим изображениям бога-покровителя искусств как прекрасного юноши (в романе Сологуба «Капля яда» при описании таинственного кабинета поэта и мага Триродова также упоминаются «изображения Божественного Отрока,— как многие его рисовали...»).

В сцене маскарада как бы проигрываются важнейшие мотивы мифа о боге плодоносящих сил земли Дионисе: переодевание его в женское платье — что связано с воспитанием его среди девушек, разрывание его на части Титанами, чудесное спасение-воскрешение. Значимость этих мотивов в художественном сознании символистов отражена, например, в работе поэта и исследователя античной мифологии Вяч. Иванова «Религия Диониса. Ее происхождение и влияние» (печаталась в «Вопросах жизни», 1905, № 6 и 7, то есть одновременно с публикацией в этом же журнале «Мелкого беса»).

В системе мифологических образов русского символизма Аполлон и Дионис — антагонисты: первый соотносится с гармоничным, мироустроительным, разумным и светлым началом, второй — с темными, стихийными, иррациональными и разрушительными силами. Совмещаясь в романе, они создают противоречивое единство, которое как бы спроецировано из вневременных глубин на «обыденный» облик Саши Пыльникова — красивого, но в целом довольно ординарного ученика русской провинциальной гимназии.

Столь же двойствен мифологический «подтекст» образа Людмилы. В глазах Саши она одновременно и Афродита, и русалка (существо, согласно народным представлениям, не только красивое, но и коварное). В сознании Передонова она, вместе со своими сестрами, оказывается то ведьмой, то фурией, то сиреной, преследующей и искушающей его своим губительным смехом (а ведь в его больном воображении — этом мощном генераторе мифологических образов — любая метафора может с легкостью «материализоваться», быть приравнена к явлению действительности).

На связь истории Людмилочки и Саши с мотивами античной литературы — романа Лонга «Дафнис и Хлоя» и стихотворных идиллий — указывает не только своеобразная психологическая атмосфера их свиданий (сочетание невинности и чувственности) и внешние атрибуты (легкие одежды, босые ноги и т. п.), но и цитаты, непосредственно подводящие читателя к античной традиции (см. коммент. к с. 142). Восхождение этой линии романа к «древним идиллиям» отмечал А. Блок6.

Володин, образ которого на первый взгляд исчерпывается без остатка народными представлениями о натуре барана (глупость, бестолковость, упрямство и т. п.), также соотнесен с мифологическим персонажем — ветхозаветным Авелем. Эта аналогия вводится с помощью сна, в котором Володину мнится, что он — бараний царь. Согласно библейскому сказанию, убитый своим братом-земледельцем Каином, Авель был первым скотоводом. С другой стороны, зреющая в сознании Передонова мысль о преступлении связывается с именем первого на земле убийцы, с преодолением вековых запретов на убийство — «много поколений легло на древнего Каина», с пробуждением «древнего демона, духа довременного смешения, дряхлого хаоса».

Каин, по преданию, убил брата тем же способом, каким Авель убивал жертвенных животных,— перерезал ему горло. А поскольку, согласно библейской традиции, баран (овца) был наиболее распространенным жертвенным животным, то двойственный облик Володина — получеловека-полубарана, оборотня в глазах Передонова — как бы заранее предопределяет его участь и даже самый способ его убиения.

Нечисть, порожденная сознанием Передонова, в основном связана с низшей народной демонологией. Народными поверьями определяются его представления об одурманивании, оборотничестве, бесовской сути кота, облике глаз-птицы («Один глаз и два крыла, а больше ничего и нету») и других представителях «нежити».

Мучающая героя недотыкомка, однако, не имеет прямых аналогий в русском фольклоре. Само слово «недотыкомка», встречающееся в знакомых Сологубу новгородских говорах, имеет здесь другое значение — «обидчивый человек, недотрога». Наиболее родствен ей образ Лиха Одноглазого — неотвязчивого демона несчастной судьбы в русских сказках. В стихотворении о недотыкомке (см. коммент. к с. 233) она прямо сравнивается с Лихом.

Отдельные черты «многовидной» недотыкомки роднят ее также с фантастическими тварями иного происхождения — огненной саламандрой средневекового западноевропейского фольклора или чудовищным насекомым, преследующим во сне Ипполита, героя романа Достоевского «Идиот»7.

К характерным особенностям «Мелкого беса» относятся и постоянные сюжетные и образные переклички с другими произведениями самого Сологуба. Причем это не только вариации каких-то мотивов, что нередко встречается в творчестве многих писателей, а подчас буквальное самоцитирование. Источники подобных «цитат» обычно весьма отличны от романа по жанру, эмоциональному настрою, оценке самого повторяющегося образа.

Совпадения текста романа с отдельными строками лирической поэзии Сологуба побудили некоторых критиков к отождествлению Передонова с его создателем. Например, Ю. М. Стеклов на основании этих параллелей настаивает на общности жизненной позиции и духовного склада автора «Мелкого беса» и его центрального персонажа, называет Передонова... любимым героем Сологуба, а сам роман считает «воспеванием обывательской психологии»8. Именно против подобных оценок выступает Сологуб в предисловии ко второму изданию.

Большинство лирических стихотворений, в которых содержатся переклички с романом, написаны в период создания «Мелкого беса» и потому могут рассматриваться как параллельная, поэтическая версия того или иного образа. Сологуб, как бы отсылая осведомленного (знакомого с его поэзией) читателя к тексту иной идейно-эмоциональной направленности, не только вовлекает его в своего рода эстетическую игру, но и расширяет смысловое наполнение самих образов. О том, что «самоцитирование» в романе — это не ряд случайных совпадений, а осознанный прием, свидетельствует уже эпиграф, в качестве которого автор использует почти незамаскированную цитату из собственного стихотворения.

Наиболее значимые совпадения приведены в комментариях. Текст всех стихотворений цитируется по изданию: Сологуб Ф. Стихотворения. Л., 1978 (Библиотека поэта. Большая серия. Второе издание).


Стр. 19. ...рассыпающая анекдоты Айса... строгая Ананке. — Ананке — в греческой мифологии божество необходимости, неизбежности. Айса — здесь: богиня случайности. Источник противопоставления двух этих имен не установлен. Обычно айсами называли помощниц Ананке, прядущих нить человеческой судьбы. Имя греческой богини случайности было Тихе.

Стр. 21. Этот слух кажется мне еще неправдоподобнее первого.— В пятом и шестом изданиях эта фраза звучала более полемично: «Хотя этот слух отчасти и оправдывается характером некоторых рецензий из тех, которые мне пришлось прочесть, все-таки он кажется мне еще неправдоподобнее первого». Сологуб смягчает ее в седьмом издании,— видимо, в связи с болезненной реакцией на нее некоторых критиков.

Стр. 22. ...четвертая часть «Творимой легенды»...— Речь идет о трилогии Ф. Сологуба «Творимая легенда» (1908—1913), которая более известна по названию ее первой части — «Навьи чары». Трилогия была негативно принята марксистской критикой, увидевшей в ней нагромождение эротических, мистических и бульварно-авантюрных мотивов и искаженное (хотя и субъективно сочувственное) изображение революционеров. О появлении Передонова в романе «Дым и пепел» (в окончательном варианте — третьей книге трилогии) см. наст., изд., с. 288.

Стр. 25. Я сжечь ее хотел, колдунью злую. (Эпиграф.) — Первая строка из лирического стихотворения Сологуба, написанного 19 июня 1902 г., то есть в период завершения работы над романом. Содержит смысловые переклички с образом княгини — пиковой дамы (особенно — со сценой неудавшегося сожжения ее Передоновым) —


Эпиграф не включен ни в одно из прижизненных изданий, кроме седьмого.

Стр. 28. Мшанка — местное название пониклицы (горицы, острицы), многолетнего стелющегося растения.

Жеруха — многолетнее растение, обычно произрастающее в болотах и лужах со стоячей водой.

Стр. 29. Обеденка (диалект.) — кухня или небольшая комната, в которой обедают.

Стр. 30. Прогимназия (от лат. pro — «вместо» — и «гимназия») — учебное заведение (обычно — четырехклассное), дававшее неполное среднее образование.

Стр. 36. — Омегу набуровила!.. — О́мег (диалект.) — горький, хмельной, ядовитый напиток. Ср. в стихотворении 1901 г. «Ведьме»: «Горек омег твой, но в нем веселие...»

Стр. 40. ...пшенная кутья... — это и есть ерлы. ...что ж, его в покойники... хочет записать... — Кутья — жидкая каша, обычно из обдирного ячменя или пшеницы, с сытой (медом, разведенным в воде) и изюмом. Согласно Далю, ерлами пшенную кутью называли в Орловской губернии. Кутьей православные поминают покойника, а также готовят ее на зимние праздники (в сочельник, на Новый год и Рождество).

Стр. 41. ...в шапке. ...этаким мамелюком. — Мамелюками называли конную гвардию египетских султанов (после египетского похода входили также в личную охрану Наполеона), состоящую из воинов тюркского и кавказского происхождения. Здесь употреблено в переносном смысле — иноверец, нерусский, басурман.

Стр. 44. Жамочки — прянички приплюснутой формы.

Стр. 45. ...касть поганая? — Касть — гадость, скверна. По Далю, сокращение от «пакость».

Стр. 47. Фря — насмешливо: важная особа.

Упаточиться (диалект.) — упариться, умаяться.

Стр. 49. Аристон — механический музыкальный ящик, прообраз граммофона.

Комиссионерство — посредничество в торговых сделках.

Стр. 50. Акцизный чиновник — чиновник, ведавший акцизным сбором, одним из видов налога.

...дюшками в нашем городе называют свиней. — В данном значении слово употребляется и в великолукском говоре, что является дополнительным указанием на Великие Луки как на географический прототип места действия (см. наст., изд., с. 287).

Стр. 54. «...с ним не сговоришь». — Здесь в значении: его не переубедишь. В рукописи — «не сговоришься», однако Сологуб «узаконивает» опечатку, не только сохраняя эту форму во всех изданиях «Мелкого беса», но используя ее и в других произведениях (Ср.: «И не сговоришь с нею, — я ей слово, она мне десять».— Сологуб Ф. Барышня Лиза. Повесть. М.—Берлин, 1922, с. 107).

Чудород —  чудак.

Стр. 55. Чудодей — чудак.

Стр. 60. ...буки — букашки, веди — таракашки.— Буки, веди — названия второй и третьей букв церковнославянского алфавита. Таким образом, заклинание Передонова построено на тех же принципах, что и детская считалочка.

Стр. 63. Копа.— Ср. в современном просторечии: копуша, копуха. В юношеской стихотворной зарисовке «Я из училища пришел...» (между 1882 и 1885) это слово Сологуб приписывает своей матери: «А мать... порой ворчала и бранила... «Живей! не будь же копой!»

Стр. 67. Ремиз — недобор установленного числа взяток в карточной игре.

Стр. 72. ...о реформе гимназий... — Вопрос о необходимости реформы гимназий (прежде всего — классических) особенно широко обсуждался русской общественностью во второй половине 1890-х годов. В программе гимназий, принятой Министерством народного просвещения в 1890 г., естественнонаучные предметы изучались в недостаточном объеме, а основное учебное время по-прежнему было отдано латыни и древнегреческому языку. Созданная в 1899 г. комиссия по реформе средней школы так и не смогла разрешить главных противоречий гимназического образования; осуществлены были лишь незначительные изменения в программах, порядке проведения экзаменов, правах педагогических советов и распределении учебного времени.

...о символизме... — Первые выступления русских символистов относятся к началу 1890-х годов: в 1892 г. вышел сборник стихотворений Д. С. Мережковского «Символы», в 1893 г. — его брошюра «О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы», в 1894—1895 гг. В. Я. Брюсов выпустил три поэтических сборника «Русские символисты» (лишь последние, благодаря их эпатирующему, вызывающе экспериментаторскому характеру получили широкое и исключительно негативное освещение в русской периодике).

...«Человек в футляре» Чехова... в «Русской мысли»... в майской книжке было напечатано... — Миша Адаменко ошибается: впервые этот рассказ Чехова был напечатан не в майском, а в июльском номере журнала «Русская мысль» за 1898 г.

Стр. 81. Раздевоня (груб., диалект.) — обычно: женоподобный мужчина или юноша.

Стр. 82. ...учительница... в красной рубашке ходит. — Согласно «Описанию и правилам ношения форменной одежды для гражданских чинов ведомства Министерства народного просвещения» учителя-мужчины при форменной одежде обязаны были носить рубашку из белого полотна без полосок. Передонов распространяет это правило и на женщину, к тому же учительницу земской начальной школы. Кроме того, красная (кумачовая) рубашка, очень популярная среди русского крестьянства того времени, не без основания воспринимается им как символ опрощения.

Еретица — точное значение установить не удалось. Видимо, борода, похожая на клок овечьей шерсти. Ср.: еретина, еритина (в нек. говорах) — овечья шерсть весенней стрижки, первая шерсть с ягненка.

Стр. 89. Уездное училище — четырехклассное народное училище, дававшее начальное образование, однако в большем объеме, чем приходское. В 1872 г. было преобразовано в шестилетнее городское училище.

Стр. 93. ...епархиальных и викарных епископов. — Епархиальный епископ является в православной церкви главой епархии — церковно-административной единицы, а викарный — заместителем епархиального.

...в становые. — Становой пристав — полицейская должность, избирался дворянством с последующим утверждением у губернского начальства.

— Я статский советник... скажите, какие вам большие чины дают. —-Удивление Скучаева не случайно. Чин Передонова — статский советник— действительно высок для учителя русского языка и словесности классической гимназии, он на три класса выше положенного для этой должности: согласно «Расписанию классных должностей по ведомству Министерства народного образования» этой должности соответствует чин коллежского асессора, восьмой класс по табели о рангах.

Стр. 96. Невдолге (диалект.) — в скором времени.

Стр. 99. Золоторотцы — бродяги, босяки.

— Есть циркуляр, чтоб всякой швали не пускать... — Имеется в виду так называемый «циркуляр о кухаркиных детях», изданный в 1887 г. министром народного просвещения И. Д. Деляновым, в котором предлагалось воздерживаться от приема в гимназии «детей кучеров, лакеев, поваров, прачек, мелких лавочников и тому подобных людей».

...с Гротом приходится справляться. — Речь идет о фундаментальном труде русского филолога академика Я. К. Грота (1812—1893) «Русское правописание» (1885). Правописание «по Гроту» почти без изменений сохранялось до орфографической реформы 1918 г.

Ерофеич — горькая водка, настоянная на травах.

Стр. 100. — Какой же я нигилист?.. У меня есть фуражка с кокардою... так и он шляпу носит. — Фуражка с кокардой была принадлежностью форменной одежды чиновников, государственных служащих (включая учителей гимназии), а также отличительным знаком дворянского сословия. Здесь ей противопоставляется шляпа (обычно — с широкими полями) как характерный атрибут нигилистов — радикально настроенной разночинной молодежи 60-х годов.

Стр. 103. ...церковно ли приходским или этим, так называемым земским? — Сравниваются два основных вида начальных школ того времени. Земские школы отличались лучшей постановкой образования по сравнению с церковноприходскими, подчинявшимися местному духовенству.

Стр. 104. Козны, или бабки — популярная среди деревенских детей игра, при которой использовались кости от ног барана или других животных.

Госпожа Штевен в своей... книге... — Пересказанный далее эпизод приведен в книге Александры Алексеевны Штевен (1865—1933) «Из записок сельской учительницы» (СПб., 1895, с. 150—152), которая в 1890-е годы в частном порядке основала в Нижегородской губернии целую сеть школ грамотности (двухклассный курс элементарного образования). В той же книге призывала отменить телесные наказания в русском судопроизводстве. В 1895 г., несмотря на довольно консервативные педагогические установки А. А. Штевен, решением губернского духовенства ей была воспрещена дальнейшая педагогическая деятельность.

Стр. 108. «Голодный» хлеб — хлеб с примесыо отрубей и других малосъедобных добавок. Пекся во время голода или (в бедных крестьянских семьях) весной, из-за оскудения запасов муки. Здесь является нарочитым символом деятельного участия земства в борьбе с периодически охватывавшим Россию голодом (особенно страшным — в 1891, 1893 и 1899 гг.).

Стр. 109. Всех находящихся на казенной службе он глубоко презирал... — Земские врачи не являлись государственными казенными служащими, так как они содержались на средства земств.

Пени — жалобы.

...затхлому классицизму! — Здесь: намек на консерватизм классического образования (см. также коммент. к с. 72).

Стр. 110. Учительская семинария — учебное заведение, готовившее учителей начальных школ.

Стр. 131. Ушинский Константин Дмитриевич (1824—1870/71) — русский педагог-демократ, основоположник научной педагогики в России. Наиболее популярны были его книги для начального чтения «Детский мир» (1861) и «Родное слово» (1864).

Евтушевский Василий Андрианович (1836—1888) — русский педагог и общественный деятель, автор «Методики арифметики» и «Сборника арифметических задач» в двух частях (1872).

Стр. 132. Пансион без древних языков (обычно: пансион для девиц без древних языков) — распространенное в разговорной речи во второй половине XIX в. обозначение публичного дома или дома свиданий.

Стр. 139. Углан (диалект.) — юноша, парень.

Стр. 141. Надсон Семен Яковлевич (1862—1887) — популярнейший поэт 1880-х годов. Характерные для его поэзии мотивы усталости от жизненных тягот и разочарования звучат и в стихотворных опытах юного Сологуба. Однако уже в начале 1890-х годов Надсон воспринимается в среде символистов как образец упадка русской поэтической культуры.

Стр. 142. Где делось платье, где свирель? — Отрывок из песни неизвестного автора первой половины XVIII в. «Лишь только занялась заря...» (Песни и романсы русских поэтов. М.— Л., 1963, с. 204). Имела бытование (в основном в провинции) и в конце XIX — начале XX в. Сюжет песни, типичный для жанра идиллии (неожиданная встреча купающейся пастушки и пастушка, заканчивающаяся их любовью), является символической параллелью к истории Людмилы и Саши.

Стр. 143. Навьё (диалект.) — мертвец. Слово получило широкое распространение в начале XX в. благодаря скандальной известности трилогии Ф. Сологуба «Навьи чары» (см. коммент. к с. 22). Ср.: «Мертвецы уже встают, уже они идут по Навьей тропе в Навий град, уже они говорят навьи слова о навьих делах» (Сологуб Ф. Собр. соч., т. 18. СПб., 1914, с. 113).

Стр. 144. ...внезапно объятые шельною пошавою... — то есть неодолимым чувством, страстью. Пошава (диалект.) — моровое поветрие, эпидемия. Ср. в стихотворении «Ведьме»: «Ты пройди заклятыми воротами, // Ты приди ко мне с шальной пошавою...»

Стр. 156. ...Аткинсоновою серингою... — Аткинсон — видимо, фамилия парфюмера (реальное лицо или фирма не установлена). Серинга — название духов (от фр. seringa — жасмин).

Стр. 157. ...юный классик... — Здесь: шутливое именование ученика классической гимназии.

...Герленова Pao-Rosa. — Название духов знаменитой фирмы «Герлен», основатель которой Пьер-Франсуа Паскаль Герлен (Guerlain) в начале XIX в. был парфюмером императрицы.

Стр. 164. ...смех так и раял в ушах. — Раять (диалект.) — звучать.

Стр. 166. ...цикламен от Пивера. — Пивер (Pivert) Франсуа-Туссен — известный французский парфюмер прошлого века.

Стр. 170. Глаза ермолить —расстраиваться, плакать. Ермолить (диалект.) — тереть.

Стр. 172. ...обрызгала себя корилопсисом... — Корилопсис —название духов (от цветущего кустарника с тем же названием, произрастающего в странах Юго-Восточной Азии, Индии и Китае).

Стр. 179. «Шутить и все шутить,— как вас на это станет?» — слова Софьи, обращенные к Чацкому, из «Горя от ума» А. С. Грибоедова (действие III, явление 1). Правильно: «Шутить! и век шутить! как вас на это станет!»

...о сатирах Кантемира... — Кантемир Антиох Дмитриевич (1708—1744) — поэт, один из основоположников русского классицизма. Основным жанром его поэзии были стихотворные сатиры, в которых бичевались человеческие пороки. Написанные непривычным (силлабическим) стихом и архаичным языком, были, вероятно, тяжелы и скучны для восприятия гимназистов и требовали обширного толкования.

Стр. 180. ...предметы... мережили. — Мережить (диалект.) — пестреть, рябить.

Стр. 182. ...варенье из куманики... Не одна у них куманика... — Скорее всего, речь идет о варенье из ежевики. В разных диалектах куманикой называют ежевику, морошку, малину и другие дикие, «второсортные», «конские» ягоды (именно с этим связано недовольство Передонова).

Стр. 185. ...ишь как разгрибанился! — То есть расчувствовался, распустил нюни (в диалектах обычно о хнычущем ребенке).

Стр. 196. — Пиковая дама... в тиковом капоте... — Капот — женское верхнее платье с рукавами и разрезом спереди. В повести А. С. Пушкина «Пиковая дама» в капот облачается Лиза, воспитанница графини.

Стр. 197. Хлап — валет.

Стр. 200. На свой копыл (диалект.) — на спой лад.

Стр. 204. Требы — церковные обряды (крещение, венчание и т. п.).

Стр. 206. ...какой вы чиновник, а? азбучный регистратор, а? — Мачигин как учитель сельской (начальной) школы не имел чина, а потому не мог носить фуражку с кокардой (см. коммент. к с. 100). Азбучный регистратор — ироническое переосмысление наименования одного из низших чиновничьих званий — коллежского регистратора.

Стр. 210. ...важное кушанье — бараний царь. — Важное кушанье (диалект.) — иронически о ком-то как о персоне, якобы требующей особого внимания.

Стр. 212. Ослепленный обольщениями, личности и отдельного бытии, он не понимал дионисических, стихийных восторгов, ликующих и вопиющих в природе. — Здесь подразумевается важное для философии и эстетики символизма (прежде всего для Вяч. Иванова, представителя младшего поколения) противопоставление индивидуалистического существования личности, замкнутой в самой себе, пантеистическому, «соборному» мироощущению, при котором личность сливается с окружающей ее природой и социумом. Однако считалось, что возможность подобного слияния для современного, якобы отравленного индивидуализмом человека могла осуществляться только под воздействием сильного религиозно-мистического (в широком смысле) подъема, коллективного экстаза. Древнейшей формой, к которой возводилось подобное мироощущение, были обряды в честь бога животворных сил природы Диониса (Дионисовы действа, вакханалии), участники которых впадали в экстатический транс и испытывали, по определению Вяч. Иванова, «счастливое переполнение души... игру избыточествующих жизненных сил, рвущееся из всех пределов цветущее изобилие радостной природы» (Вопросы жизни, 1905, № 6, с. 196). Для Сологуба, однако, более характерным было принципиально иное, индивидуалистически-богоборческое истолкование образа Диониса, выразившееся в цикле стихотворений «Гимны страдающего Диониса» (1898—1903).

Стр. 216. Опопонакс — духи, изготавливаемые из ароматической смолы южного растения с тем же названием.

Стр. 217. Мажары (диалект.) — бугристое место.

Стр. 218. Молодайка — здесь: новобрачная.

Стр. 226. Корреспондировать (от фр. correspondre) — соответствовать.

Стр. 227. Кандидат университета — низшая ученая степень, которая присваивалась выпускникам университетов. Существовала с 1804 по 1884 г.

Стр. 229. ...крыловскую басню «Лжец». — Сюжет этой басни (1812) основан на том, что лжеца, рассказывающего о якобы виденных им за границей чудесах, запугивают отечественной диковинкой — мостом, который будто бы проваливается под врунами.

Стр. 231. Пока жил, пота и был. — Пота (диалект.) — до тех пор.

Стр. 233. Недотыкомка... везде ползет и бежит за Передоновым, — измаяла, истомила его зыбкою своею пляскою. Хоть бы кто-нибудь избавил, словом каким или ударом наотмашь. Да нет здесь друзей... — Случай наиболее поразительного совпадения текста романа и строк из стих. «Недотыкомка серая...» (1899):

        Недотыкомка серая 
Все вокруг меня вьется да вертится...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Истомила присядкою зыбкою,— 
Помоги мне, таинственный друг!

        Недотыкомку серую 
Отгони ты волшебными чарами, 
Или наотмашь, что ли, ударами, 
Или словом заветным каким.

Крали — дамы (в картах).

Стр. 235. Кто-то прятался за обоями, кого-то закололи не то кинжалом, не то шилом. — Искаженная передача эпизода из «Гамлета» У. Шекспира, в котором Гамлет закалывает подслушивающего за занавесом Полония (акт III, сцена 4).

Стр. 240. Extra-muguet — название духов. Muguet (фр.) — ландыш.

Стр. 243. Говорят, есть душа... Пусть умру совсем, как русалка, как тучка под солнцем растаю. — Согласно сказке Х.-К. Андерсена «Русалочка» (а он — любимый писатель и Саши и Людмилы), русалки в отличие от людей не имеют бессмертной души и после смерти превращаются обычно в морскую пену.

Стр. 244. ...диви бы с товарищами... — Диви бы (диалект.) — ну пусть бы, ну уж если бы.

Стр. 246. Грудь мою пронзили семь мечей счастья... — Этот образ восходит к изображению богоматери в католических храмах, сердце которой пронзено семью мечами в знак ее страданий как любящей матери.

Стр. 248. Встает заря во мгле холодной... — отрывок из «Евгения Онегина» А. С. Пушкина (гл. 4, ст. XLI).

Чем это вы надушились... пачкулями, что ли? — Пачкули — искаженное пачули, разновидность сильно пахнущих духов.

Стр. 257. ...ослицею силоамскою... — основанное на созвучии смешение двух библейских образов. Первый — это ставшая нарицательной Валаамова ослица из Ветхого завета, которая под влиянием высших сил на миг обрела дар речи, чтобы предостеречь своего хозяина. Второй — Силоамская купель, пруд близ Иерусалима, в котором Иисус Христос исцелил слепорожденного (Евангелие от Иоанна, гл. 9, ст. 7).

Стр. 261. Шкалики — стаканчики с фитилем, заправленные салом и применявшиеся для праздничного освещения.

Стр. 271. Фалалей —- простофиля.

Стр. 275. Кипсек — подарочный, роскошно изданный альбом с рисунками.

Стр. 276. Клематит — название духов (от фp. clématite — ломонос, разновидность цветов семейства лютиковых).

Стр. 279. ...«прелестна, как ангел небесный»... — строка из стих. М. Ю. Лермонтова «Тамара» (1841).

...«не стоит одного мгновенья ее печати дорогой»... — слегка измененная строка из поэмы М. Ю. Лермонтова «Демон». Правильно: «...твоей печали дорогой».