Андрей Белый — Федору Сологубу. Ноябрь 1915 года

<Дорнах. Ноябрь (?) 1915 г.>¹

Многоуважаемый Федор Кузмич,

извиняюсь за это письмо: оно — так неожиданно. Я сижу, молчу вот уже скоро 3 года за границей; ни с кем не в переписке; и — пишу Вам. Вас должно удивить это. Но и сижу, и молчу я давно уже с определенною целию; сижу и молчу от сложных и очень деликатных мотивов; когда и в Тебе, и вокруг Тебя так сложно, то от сложности... не говоришь; далее: все эти мотивы, вынуждающие меня молчать и сидеть, с момента войны усложнились; не объяснишь, почему именно Ты, будучи русским, не вернулся в Россию, а остался там, где был прежде, хотя, конечно, душою рвался в Россию. Оттого-то я никому, ничего о себе не писал. А если рискнул обратиться к Вам с этим письмом, то это потому, что я вспомнил Ваше любезное отношение ко мне и Ваши хорошие слова, сказанные мне однажды Вами, как писателю².

Я обращаюсь к Вам сейчас за помощью: за советом, а может быть, даже и за содействием. Я пишу 3-ю часть моей трилогии («Восток или Запад» — только еще принялся³); и скоро, месяца через 1½—2, мог бы уже предложить издательствам мою рукопись. Роман называется «Моя жизнь»; первая часть «Годы младенчества» будет готова через 2 месяца⁴; но я не знаю, кому я могу теперь просто предложить ее: я отрезан от России; ничего, кроме газеты, не доходит до меня (живу я в деревне); 4 года уже скоро, как я ни <с> кем, кроме «Сирина»⁵, не был в сношении; и я растерял: адреса, издательства, словом, все, что меня связывает с литературою; не знаю просто, куда обратиться; между тем у нас с женой всего несколько сот франков (500), на которые ни уедешь в Россию, ни проживешь здесь; и вот это-то критическое положение вместе с полной отрезанностью заставляет переживать очень тяжелые минуты и вспомнить, что мой роман «Петербург» отдельной книгой не издан, что не издана вовсе книга моя «Путевые заметки»⁶, что «Серебряный Голубь» уже 3 года (больше) исчерпан, что «Пепел» (книга стихов) и некоторые симфонии тоже давно распроданы; я не знаю, насколько я⁷, как писатель, заслуживаю внимания, но я мог бы предложить и собрание своих сочинений; только я не знаю — кому, куда и когда; я мог бы продать 1) мою трилогию («Серебр<яный> Голубь», «Петербург», «Моя жизнь»). Мог бы предложить собрание стихов, «Путевые заметки», что угодно, но... — опять-таки... не знаю кому и куда; между тем материально я могу прожить лишь 1½ месяца; и далее оказаться без гроша в чужой стране и в очень трудных и сложных жизненных условиях. За себя я не боюсь, но боюсь за жену, которая очень слаба, переутомлена работой и почти больна. Вот я и обращаюсь к Вам, Федор Кузмич, с просьбою: или посоветовать мне письмом, а если будет случай (Вам легко, Вы живете в Петербурге), то, может быть, Вы замолвите слово обо мне кому-нибудь. Извиняюсь за беспокойство, но — что же мне делать? Зная, что письмо идет 3 недели (минимум в Россию и три недели назад) и зная, что через шесть недель Ты без гроша, приходится поневоле просить о помощи тех из знакомых писателей, кто о Тебе, как писателе, неплохого мнения.

Я просил друга в Москве похлопотать с моими книгами, он — обещал: и вот пишет, что устроить ничего нельзя⁸. Это было для меня... почти ударом, потому что я так надеялся, что что-нибудь устроится. Вот я и обращаюсь к Вам. Помогите мне, Федор Кузмич: и за совет мне сюда, и за слово, замолвленное обо мне в Петербурге, буду глубоко благодарен Вам.

Остаюсь искренне уважающий и преданный

Борис Бугаев.

P. S. Мой привет и уважение Анастасии Николаевне.

P. P. S. Мой адрес: Suisse. Dornach (près de Bâle). Maison Emil Thomann. Boris Bougaïeff. Рукопись двухтомного собрания стихов, приготовленного к печати⁹, и рукопись «Путевых заметок» находится у Разумника Васильевича Иванова (Васильевский Остров, 5 линия, д. 28, контора типографии Стасюлевича).