КРЕМЛЁВ

Кремлёв — Золотое руно. 1908. № 11-12. С. 32. Приводим рукописный вариант поэмы:

                                 <1>

Проклятой бедности невольник молчаливый,
Сидел он у окна в задумчивой тоске.
Пред ним раскинулся пустынный и ленивый
Уездный городок. На дремлющей реке
Дрожали верхом вниз, картиной прихотливой,
Заборы и дома. Виднелись вдалеке
Главы старинной церкви, улицы кривые,
Да огороды бедные и дали полевые.

                                 <2>

Он мог бы увидать из узкого окна
Своей убогой кельи маленькое зданье,
Где помещалась школа. Но ему она
Давно наскучила, как злое испытанье,
Затем, что для него она была нужна
Как средство жалкое для скудного питанья.
Короче говоря — учителем он был
В училище уездном, и когда остыл

                                 <3>

В нём пыл ребяческих, наивных увлечений,
Когда померкла в нём горячая мечта,
Когда на смену ей десятки огорчений
Пришли, — увидел он, что жизнь его пуста,
Что настоящее исполнено лишений,
Что стережёт его глухая нищета,
И тягостней всего, что этой нищетою
Он поделиться должен с долею другою.

                                 <4>

С ним вместе сирота племянница жила.
Девица в тех годах, когда давно другие
Нашли себе мужей. Увы! Она была
Красой обделена, хоть очи огневые,
И чёрные глаза, как яркая смола,
И губки алые, как розы полевые,
И были хороши. Но главная беда
Непоправимая, — была она бедна.

                                 <5>

Давно замечено и стало общим местом,
Что в городском быту не слишком молодёжь
Торопится жениться. Потому невестам
И ждать приходится; хоть часто невтерпёж
Напрасно киснуть дома позабытым тестом,
Да противу судьбы, конечно, не пойдёшь.
А бесприданница, хоть будь она пригожа,
Немногим женихам в подруги жизни гожа.

                                 <6>

И Настя бедная, ждала иль не ждала,
Что явится жених, но годы проходили,
А жениха всё нет. Но Настя весела,
И, может быть, её заботы не крушили:
Ей в детстве испытать пришлося столько зла,
Что дни её теперь, как тучки в небе, плыли
Отрадно и светло. Но дядя знал, что ей
Порою хочется и мужа, и детей.

                                 <7>

Он сам ли угадал, узнал ли то из книжек,
Прочёл ли он в её застенчивых глазах,
Что взрослой девочке не сладеньких коврижек,
А жизни хочется, — но только смутный страх
В тоскующей душе неизгладимо выжег
Сознанье горькое, что в сереньких годах,
Которые над их домишком пролетали,
Им счастья не было, хоть не было печали,

                                 <8>

И жизни не было, а скучной чередой
Тянулися одни ничтожные заботы,
Тревоги бедности и доли трудовой,
Приливы мерные постылой им работы
И сплетни зависти и пошлости пустой, —
То им, а то о них гудели анекдоты, —
Не жизнь, а скучный бред, какой-то тяжкий сон,
Где тени мрачные плывут со всех сторон.

                                 <9>

Чем дальше время шло, тем больше обострялась
В его душе тоска; он чаще вспоминал,
Как жизнь его во мгле ползла и пресмыкалась,
Какими муками он в юности страдал.
Как сердце в тишине, томяся, надрывалось,
Как быстро в нём бледнел прекрасный идеал,
Как он надеялся на ласковое счастье,
И как надежда гибла в жизненном ненастье.

                                 <10>

Теперь уж перестал он думать о себе,
С мечтой о счастье личном он давно простился,
И сил не расточал в бессмысленной борьбе,
И памятью о днях минувших он томился.
И если до сих пор лихой своей судьбе,
Как раб послушный, он ещё не покорился,
То это потому, что Настя перед ним
Стояла, как упрёк судьбы веленьям злым.

                                 <11>

Года идут, идут, — она заметно вянет,
Как сломанный цветок полуденной порой.
И скоро бледной жизнью жить она устанет
И ощутит в себе прилив кручины злой.
И тупо тосковать она о чём-то станет,
И станет холодеть и портиться душой,
И, наконец, на всех с невольною досадой
Смотреть на целый мир, и будет ей отрадой

                                 <12>

Ворчать, и хмуриться, и колкие слова
Совать насмешливо, как острые булавки,
Всем, кто ей попадёт. Так жёлтая трава
Не может не колоть зелёной свежей травки...
Когда полна тоской за ближних голова,
Как покупателями в день торговый лавка,
То каждым пустяком питается тоска,
Как всяким ручейком могучая река.

                                 <13>

Источник же тоски — его воспоминанья.
Он тем несчастлив был, что был он одинок.
От детства в жизнь вошли невзгоды и страданья
И преждевременный сжигающий порок:
Когда же с юностью пришли к нему желанья
Тревог любви, — он их осуществить не мог.
Сказать короче, — он несчастливо влюблялся, —
И жребий жениха ему не доставался.

                                 <14>

Случалось как-то так, что выбранная им
Его томительных надежд не понимала;
Когда же, совладев с смущением своим,
Он открывал ей страсть, которая пылала
В его горячем сердце, — удивленьем злым
На речи жаркие девица отвечала;
И удалялася, ни слова одного,
Ни даже «да» иль «нет» не бросив для него.

                                 <15>

И в службе встретили Кремлёва неудачи,
С начальством не сумел поладить он никак,
И хоть работал он усердней всякой клячи,
Но истинных путей не мог найти, чудак,
Не мог решения найти простой задачи,
И наменять полтин на старый свой пятак.
И в скромных областях есть мудрецы такие,
Что денежки клюют, хотя б не золотые,

                                 <16>

И пробираются тишком, бочком, ползком,
Везде, где только им возможно пробираться;
Начальству угодит, жену возьмёт потом
С тысчонкою рублей, причём поторговаться
Долгонько следует с невестиным отцом,
Насчёт приданого, чтобы не обсчитаться.
Там взяточку дадут, там — помощь из казны, —
Худого в этом нет, расплата лишь за труд.

                                 <17>

Кремлёв был не таков, за то терпел невзгоды,
И жизнь его была пустынна и бедна...
Да, к счастию, он был выносливой породы...
Жила с ним прежде мать, но умерла она...
Он начал тосковать, и скудные доходы
Менять порой он стал на чарочку вина.
В дешёвых кутежах, в бессмысленном разврате
Он жизнь свою губил и не жалел о трате.

                                 <18>

Но тут случилося, что, к счастью или нет,
Нашёл он для себя устой, хоть и не прочный.
Кремлёв имел сестру, но уже много лет
Они менялися лишь дружбою заочной,
Напоминавшей им печальный их рассвет.
Дни бедной юности, не вовсе беспорочной.
Она в замужестве в чужом краю жила
И с мужем-пьяницей несчастлива была.

                                 <19>

Детишек Бог прибрал, — осталась только дочка,
И та, бедняжка, мало знала светлых дней.
Мать на работе днём. А как настанет ночка,
Отец из кабака идёт вина пьяней,
Порой такого же ведёт к себе дружочка,
И куролесят вплоть до утренних лучей.
Жену он часто бил. Порою доставалось
И бедной девочке, как мать ни заступалась.

                                 <20>

В лачуге нищенской, в предместье городском
Куда как тяжело суровою зимою, —
Завоет вьюга в щели, зашатает дом, —
И горница полна вся стужею сырою...
Весенним вечером Настасья босиком
Бежит, сгибаяся, на речку за водою,
И глазки детские на расписной наряд
Прохожих барышень без зависти глядят.

                                 <21>

Так детство бедное в лишеньях проходило...
И вот, как ей настало восемнадцать лет,
Смерть беспощадная отца её скосила,
А за отцом и мать на тот убралась свет...
Кремлёв взял девушку. Сперва она грустила;
И, пока траур был на ней ещё надет,
На платье чёрное лилися часто слёзы, —
Но щёки девичьи цвели уже, как розы.

                                 <22>

Потом привыкла к дяде, скоро обжилась,
Почуяла себя хозяйкой и свободной,
Хозяйством дядиным прилежно занялась,
Не чувствуя тоски и зависти бесплодной
И сытой бедности, конечно, не боясь:
Ей, выросшей в избе угрюмой и холодной,
Привыкшей к голоду, и этот скромный дом
Казался, может быть, блистательным дворцом.

                                 <23>

Так жизнь они вели. Докучной чередою
Семь бледных лет промчалися с тех пор,
Как зажили они несходною четою,
И жизни будничной томительный узор
Нарушен не бывал ни счастьем, ни бедою,
Как будто бы судьба поставила забор,
От жизненных тревог их строго сохраняя,
Зато и полной жизнью жить им не давая!

                                 <24>

Как эту изгородь досадную сломать?
Как выйти на простор, исполненный движенья,
Чтоб воздухом живым стремительно дышать,
Дышать не так, как те ленивые растенья,
Которых злой удел в ограде прозябать,
Где света нет и где не слышно птичек пенья?
Где прочный тот рычаг, то крепкое бревно,
Которым сокрушить ограду суждено?

                                 <25>

И жизнь даёт ответ и горестный, и странный:
Жизнь обеспечена тем лучше и верней,
И тем скорее к цели подойдёшь желанной,
Чем больше приберечь сумеешь ты рублей, —
Кредитных ли бумаг, монеты ли чеканной,
Земель, лесов, полей иль всяческих вещей, —
Всего, что может быть оценено рублями,
Какими бы всё то ни приобресть путями.

                                 <26>

Лишь бы не отняли. Ведь вся беда их в том,
Что денег нет у них, а будь они богаты,
Он связан не был бы наскучившим трудом,
К которому теперь прикован из-за платы,
И уважали бы — завидным женихом
Он смело б мог войти в богатые палаты.
И не был бы он так, как нынче, лыс, и худ,
И бледен, словно вор, которого ведут

                                 <27>

В тюрьму на высидку. Племянница бы тоже,
Будь деньги, не была б судьбой обречена
Ждать горькой нищеты и смерти на рогоже,
Как кляча старая, что людям не нужна.
Теперь-то ничего, но вдруг, избави Боже,
Умрёт Кремлёв, тогда куда пойдёт она?
А как разбогатеть? Трудом богат не будешь,
А счастие служить себе ведь не принудишь.

                                 <28>

Посмотришь ли вокруг на гордых богачей,
Богатство им далось постыдною ценою:
Иной обманывал доверчивых людей,
Другой доил казну умелою рукою,
Тот опекаемых обкрадывал детей,
Тот был ростовщиком, людей пускал с сумою,
Пускает и теперь, коль случай подойдёт, —
Зато от всякого им ласка и почёт.

                                 <29>

Иной наследственным доволен капиталом
И думает, что свят, коль даст бедняге грош;
Но кто-нибудь из предков, верно, начал малым,
На счастье, к плутовству отменно был пригож,
И вот разбогател, — и словно вал за валом,
Бегут к нему рубли, считай, так не сочтёшь.
О самом же богатом в городе твердили,
Что двадцать лет назад с отцом они ходили

                                 <30>

Разбойничать. Гора близ города стоит,
Крутая, мрачная, с обрывом прямо в реку;
И через гору ту проезжий путь лежит,
Как будто бы нарочно злому человеку
В подспорье проведён. Вокруг её шумит
Сосновый бор кругом. Широкую просеку
Дорога заняла; и мрачно смотрит бор,
Как будто великан, свирепо хмурит взор.

                                 <31>

Есть поворот на той дороге над обрывом;
Здесь бора мрачного разорвана стена,
Глубокая река в движении ленивом
Под самою ногой прохожего видна, —
Немного впереди, на страх коням пугливым,
Лежит глубокий спуск, — такая крутизна,
Что нужно тормозить проворные колёса,
Чтоб кувырком слететь под гору не пришлося.

                                 <32>

Вот здесь-то, говорят, случалося не раз,
Неосторожный путник полночью глухою,
А иногда и днём в иной недобрый час
Летел обрывом вниз с разбитой головою;
А вслед за ним летел тяжёлый тарантас, —
И всё скрывалося прожорливой рекою:
Разбойники меж тем, добычу разделя,
Спокойно шли домой чрез лес и чрез поля.

                                 <33>

Хор одиноких дум да толки городские,
Медвежьего угла ходячая мораль, —
Кому не доведись, советчики плохие.
И строго рассудя, конечно, очень жаль,
Что честной бедности мозоли трудовые
Не всякому милы. А иначе едва ль
Нашёлся бы приют давно постылой теме
О деньгах и нужде и в прозе, и в поэме.

                                 <34>

И деньги б не нужны, и бедность — не беда,
Один свободный труд да светлая природа, —
Порой печальный снег и буря иногда, —
Но чаще — отдыху прекрасная погода
И подходящая погода для труда.
Сатира б умерла, воскресла б к жизни ода.
Поэт бы не мечтал купить по моде фрак
И жизнь свою провесть решился бы и так.

                                 <35>

Но нет, напрасные, хоть милые черты
Давно уж нам, увы! до смерти надоели.
Нам вожделения иные привиты
И воспитанием, и жизнью; с колыбели
Все наши помыслы так с деньгами слиты,
Что вне рубля у нас не может быть и цели.
В незрелой юности я, каюсь, сам мечтал
Чудесно приобресть громадный капитал.

                                 <36>

Такие же мечты герою моему
(Названье громкое — найти б ему замену
Пора меж русских слов, чтоб дерзкому уму,
Как слову редкому, вернуть былую цену)
Являлися не раз и серой жизни тьму
Рядили перед ним в обманчивую пену
Всех красок радужных, пленительных огней,
Ракет сияющих и блещущих лучей.

                                 <37>

Мечты мещанские и пошлые немного,
Мечты о роскоши, о лакомом куске,
О, не судите их придирчиво и строго
Вы все, не взросшие в губительной нужде;
Для вас ведь так легка житейская дорога,
Для них вся жизнь идёт в лишеньях и труде,
И то всё, что для вас доступно и привычно,
Им так заманчиво и так им необычно.

                                 <38>

Иным мечтания утеху принесут;
Прилежный труженик немножко помечтает,
Опомнится, вздохнёт, и за тяжёлый труд,
Смеяся над собой, он снова налегает...
Иные есть натуры: их мечты зовут,
Раз прилетевшая, мечта не улетает,
Родит пожар надежд, желаний властных зной
И, жизни требуя, не хочет быть мечтой.

                                 <39>

И вот уж много дней, в молчании угрюмом,
Кремлёв по вечерам глядит в своё окно,
Не развлекаемый ни стад протяжным шумом
Под крик детей, коров ведущих по домам,
Ни спором мужиков, суровым и угрюмым,
Ни тихим веяньем, бегущим по кустам,
Что берега реки красиво окаймили
И ветки гибкие над нею наклонили.

                                 <40>

Улыбка горькая порою пробежит,
Как змейка, меж травой мелькнувшая проворно.
Порою тихий вздох печально прозвучит
Невольным отзвуком печали тайной, чёрной, —
И вновь на стиснутых губах его лежит
Печать работы долгой, внутренней, упорной, —
Но острый блеск очей порою выдаёт,
Что в думах уж созрел решенья сочный плод.

                                 <41>

Закат уже сиял прощальными лучами;
Края пурпурных туч игриво золотя,
И в реку ясными гляделся он очами,
Как смотрит в зеркало весёлое дитя;
Оттенки нежные легли под небесами,
И тихо ветер полз, травою шелестя.
Кремлёв закрыл окно и, к Насте обратившись,
Он ей сказал, в лице слегка переменившись:

                                 <42>

Мне ехать надобно — довольно далеко.
Быть может, долго я в отсутствии пробуду;
Есть дело важное: с ним сладить нелегко,
Но если сладится, так знай: обновок груду
Тебе я привезу: ей-ей, на молоко
Детишкам будущим деньжонок я добуду.
Краснеть тут нечего и нечего ворчать,
Изволь-ка мне белье скорее собирать». —

                                 <43>

«Ворчать я не ворчу, а знать бы мне хотелось,
Куда вас бог несёт, и что там за дела,
И что это вам так внезапно загорелось;
Сказали б раньше вы, я всё бы собрала».
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

                                 <44>

Уехал утром он, а через три недели
Глухою полночью раздался вдруг набат.
В испуге жители покинули постели,
Оделись наскоро, на улицы спешат...
Недолог был пожар, а всё-таки сгорели
Хоромы пышные да бедных хижин ряд.
При этом поражён был горькою утратой
Хозяин тех хором, купец весьма богатый,

                                 <45>

Сгорели у него — вот горе, вот удар! —
Судьба злодейская, разящая так тяжко! —
Сгорели в эту ночь — о гибельный пожар!
Как плачет наш купец, как стонет он, бедняжка! —
Сгорели денежки! — и вытерпела жар
Случайно лишь одна кредитная бумажка:
Каким-то образом во двор её снесло
И ветром сунуло в углу под помело.

                                 <46>

А были тысячи, десятки тысяч даже.
Недавно продал он хорошенький лесок
На сруб, и нажился изрядно на продаже,
Но в дело денег тех пустить пока не мог, —
И вот добычею пожара или кражи
Исчез весь капитал. Твердили: «Тут поджог!»
Полиция найти преступника старалась,
Но поджигателя следов не отыскалось.

                                 <47>

Ещё недели две тихонько протекли.
Я не могу сказать, чтоб Настенька скучала.
Пусть дяденька блуждал бог весть в какой дали,
Она себя кой-чем порою развлекала,
Кого-то в дом её глаза её влекли,
И в чьём-то сердце к ней страстишка запылала.
То был телеграфист и франт большой руки,
Хоть были у него карманы и легки.

                                 <48>

Настасья стала звать его Володей скоро,
И как-то перешли они уже на «ты»;
Случалось иногда, в разгаре разговора,
Когда он поверял ей тайные мечты,
От страстного его и пламенного взора
На щёчках Настеньки бывали разлиты
Такие зореньки, что жарким поцелуем
Спешил он их венчать, восторгами волнуем.

                                 <49>

Вернулся и Кремлёв, рассеян и угрюм,
То вдруг порой шумлив и весел чрезвычайно;
То отвечал порой он вовсе наобум,
То намекал на что порою неслучайно,
Порою изнывал под гнётом тёмных дум,
Как будто на сердце его лежала тайна,
Как будто что-нибудь случилось на пути, —
И Настя не могла того перенести.

                                 <50>

«Что с вами, дяденька, скажите, друг мой милый!» —
«Узнаешь, Настенька, немного погоди!» —
«Уж не случилось ли, ах, Господи помилуй,
Какой-нибудь беды?» — «Иди себе, иди!» —
«Уж стала, значит, я племянницей постылой!
Чего же ожидать теперь мне впереди?
Напрасно тратились тогда вы на покупки!» —
Надула Настенька хорошенькие губки.

                                 <51>

Смеётся дядя ей: «Голубка не ворчи!
Ну что бы подождать тебе ещё хоть ночку!
Сюрпризом я хотел... Ну вот тебе ключи
От тайны, коли нет терпения... Как дочку
Люблю тебя!..» — «Ну да!..» — «Голубка, помолчи...
У Блокка я купил билет тебе в рассрочку...» —
«Вот тратились...» — «Купил, — а завтра и тираж, —
И что б ты думала! Ведь выигрыш-то наш!» —

                                 <52>

«Ах, милый дядюшка! Да быть того не может!» —
«Вот то-то, Настенька, теперь мы заживём.
Грошовая нужда уж нас не потревожит.
Мы выстроим себе отличный, прочный дом,
Сзовём товарищей, — пускай их зависть гложет! —
По свету странствовать отправимся потом...» —
«Да, дядюшка, с собой Володю мы захватим,
Иль нет, — сперва к венцу, а после и покатим».

                                 <53>

Кремлёв вдруг побледнел. «А впрочем, я устал!» —
Промолвил он с едва скрываемой досадой,
Простился и ушёл в свой кабинет. Упал
Он грузно на постель и с грустною отрадой,
Зажав подушкой рот, до полночи рыдал.
А Настенька меж тем пред ясною лампадой
Молилась, может быть, а может быть мечтой
Лазурною она жила в тиши ночной.

                                 <54>

Мне кажется, пора покончить эту сказку,
Тем более, что в ней трагического нет.
Топить в крови её мещанскую развязку,
Ей-богу, не к чему. К тому же пистолет
Хоть у Кремлёва был, да уж давно заржавел.
Боюсь, что никого я сказкой не забавил,
Прерву ж её скорей, хотя и против правил.  

(Строфы 1-4 датированы 21 июня, 5-10 — 22 июня, 11-16 — 24 июня, 17-19 — 25 июня, 20 — 26 июня, 21, 22 — 27 июня, 23-25 — 1 июля, 26, 27 — 2 июля, 28, 29 — 3 июля, 30-32 — 4 июля 1890 г., 33, 34 — 5 января, 35 — 10 марта, 56 — 26 мая, 37 — 4 июня, 38 — 12 июля, 39, 40 — 27 июля, 41 — 2 августа 1891 г., 42 — 26 декабря 1892 г., 43, 44 — 22 июня, 45, 46 — 25 июня, 47 — 2 июля, 48 — 5 июля, 49, 50 — 8 июля, 51-53 — 22 июля, 54 — 24 июля 1894 г.)