ГРИГОРИЙ КАЗАРИН

Из ненаписанного романа в стихах

                     <1>

Дана поэту в дни страданья
Разнообразность новых тем
И ярких типов для созданья
Волнующих сердца поэм,
И дан завет: царящей ложью
Не осквернив стихов своих,
Противоставь насильству злых
Святую совесть, правду Божью.
Не терпит светлый Аполлон
Того, кто угождает власти;
Льстецов прожорливые пасти
Карает хриплым рёвом он.
Да будет мой роман послушен
Единой правде. Равнодушен
К людской молве, спокоен я,
И не лукава речь моя.

                     <2>

Для стихотворного романа
Мне образец высокий дан.
Вам, несравненная Татьяна,
Я посвящаю мой роман.
Иную повесть Вы прочтёте,
Чтобы понять, не осудить,
И улыбнётесь, может быть,
И, может быть, порой вздохнёте.
Иные люди, век иной,
И всё как будто не похоже,
Но сердце человека то же,
И жалок так же род людской,
И мы склоняемся над чашей,
Дошедшей к нам от жизни Вашей.
В ту чашу Бог обильно влил
Огонь эфирный Ваших сил.

                     <3>

Суровый критик мне на это,
Предвижу я, сказать готов:
«Татьяна — вымысел поэта,
И ваших не прочтёт стихов,
И это ваше посвященье —
Одна риторика». — Так что ж!
Поэта вымысел — не ложь,
Живее жизни вдохновенье.
Мы, как солома на огне,
Недолгим пламенем пылаем,
Мелькнём и скоро исчезаем,
Подобно теням на стене.
Личины только, а не лики,
Родной земли мы не владыки,
И неуклонно каждый час
К могиле тёмной гонит нас.

                     <4>

Воздвигла творческая сила
Страну, где вечен каждый миг.
Воображенье населило
Её народом вещих книг.
Светло мечтая, Дульцинея
Перебирает жемчуга;
На вечно свежие луга
Идёт Альдонса, и затея
Безумца старого опять
Свой неизменный круг свершает,
И время тихо упадает,
Чтоб на просторе созерцать
Спасённый силой вдохновенья
От чёрной пропасти забвенья
На берегах глубоких вод
Неумирающий народ.

                     <5>

Венчанный славою учитель,
Свершая дивный произвол,
В ту чародейную обитель
Сладчайшими путями вёл.
Великий Пушкин — наша слава.
Пока живут его слова,
И наша родина жива,
И чужестранная отрава
Не умерщвляет бытиё
Им возвеличенной России,
Какие б дикие стихии
Не ополчались на неё.
Начну безропотно сказанья
О днях паденья, днях страданья,
О горьком дыме и огне...
И для начала надо мне

                     <6>

Нарисовать виньетку или
Эпиграф меткий начертать,
Чтобы потом простые были
Стихом прозрачным рассказать.
В виньетке сочетанье: палка
И хлеб. Всё ясно. Символ наш:
Смиримся, если хлеба дашь,
А непокорных нам не жалко.
Теперь эпиграф. Нам дана
Возможность выбора большая,
И вот цитата хоть такая:
«Бывали хуже времена,
Но не было подлей». Понятно,
Хотя и вовсе не приятно.
Но лесть упорно я гоню,
И к правде речь мою клоню.

                     <7>

Не унижаясь до проклятий,
Не растекаяся в слезах,
Доступно и для хрестоматий
Я расскажу в простых стихах,
Как люди жили, как страдали,
К чему стремились в наши дни,
Как были искренни одни
В патриотической печали,
Как увлекал других поток
Восторгов ярких к коммунизму
И как у многих организму
Потребен только был паёк.
(Поймут буржуй и пролетарий,
Что здесь излишен комментарий.)
Как образец, возьму чету,
Влюблённую в одну мечту.

                     <8>

Григорий Павлович Казарин,
Искусный горный инженер,
По воспитанью — милый барин
С приятной мягкостью манер.
Его лицо напоминало
Преданья русской старины,
Когда бывали влюблены
В прекрасный отблеск идеала,
Когда мечтали по ночам,
И спорили с друзьями много,
И относились очень строго
Ко всяким низменным делам,
Стремились в молодые годы
К осуществлению свободы
И веровали, что народ
Достоин счастья и свобод.

                     <9>

Святое благо — самовольство,
Но и безмерно тяжкий груз.
Не обещает нам довольства
С надменной вольностью союз.
Кто алчен до земного хлеба,
Кто жаден до земных услад,
Тот никогда не будет рад
Подруге пламенного Феба.
Богиня строгая, лишь тем,
Кто, духом прямы и суровы,
Погибнуть за неё готовы,
Она отворит свой Эдем,
Где есть огонь, но нет покоя.
Свобода — только для героя,
Но разделить её с толпой
Всегда мечтал Казарин мой.

                     <10>

Высоким ладом душу строя,
Карлейль героев восхвалял.
Характеристику героя
Казарин часто повторял:
«Герой не медлит и не тужит.
Герой упорствует в труде.
Он первый в трудовой чреде,
И лучше всех он людям служит.
Он никогда не признавал
Лукавых, низменных уловок.
Не терпит долгих остановок
Герой в борьбе за идеал.
Всех благ восторженный ценитель,
Он за неправду первый мститель.
Он Бога чтит, но только там,
Где светлый труд, он видит храм».

                     <11>

Казарин был высок и строен,
В опасные минуты смел,
Преувеличенно спокоен,
Когда огонь в душе горел.
Далёким взором на предметы
Смотрел он, словно через них
Ему открыты в даль иных
Пространств широкие просветы.
Его душа была жива
И для научных вдохновений,
И для лирических волнений,
И знал он верные слова,
Чтобы в огне полночных прений
Согласовать нестройность мнений
Иль одинокие мечты
Облечь в одежды красоты.

     НАЧАЛО ВТОРОЙ ГЛАВЫ

                     1

Лишь только тот, кто сердцем молод.
Нашёл бы верные слова,
Чтоб рассказать про вешний холод,
Про лёд, разрушенный едва,
Про набуханье тёмных почек,
Про лёгкий всход наивных трав,
Сплетающихся в сеть мурав,
Про первый беленький цветочек,
И про донёсшийся бог весть
Откуда ласковый, кристальный,
Нездешний благовест пасхальный,
В котором обещанье есть,
И есть томленье, но и радость, —
Ну словом, про такую сладость,
Которую дарит одна,
Одна для каждого весна.

                     2

Не любит сердце повторений,
Да и не знает их оно.
Минувшее в обитель теней
К иным мирам унесено.
К нам тени падают другие
На пережитки прежних дней;
Всё больше груз, и тяжелей
Качели движутся тугие.
Фиалка, ландыш и левкой
Уже благоухают глухо;
Уже невнятен стал для слуха
Пасхальный лепет за рекой.
Весна любви была однажды,
Не утоливший вешней жажды
Из первых робких родников
Не знает самых верных слов.

                     3

Умей же каждый миг приветить
И светлый день себе готовь.
Не опоздай Казарин встретить
Свою весну, свою любовь.
Из города уехать рано
Его увлёк весёлый рок.
Прилёг отцовский хуторок
На склоне древнего кургана.
Внимание делила мать:
Хозяйство утром; вечер близко,
И вот опять она марксистка,
И спор готова продолжать.
Отца совсем не занимали
Теории; он шёл подале
С винтовкой меткою своей
Бить на току тетеревей.

                     4

Стояла тихая погода.
Весна сияла и цвела.
Иная лёгкая свобода
Теперь Казарина звала,
Свобода без горячих споров,
В которых прошлою зимой
Весь пыл уж он растратил свой.
Бежал он долгих разговоров
О том, что в книге прочтено,
Что украшало том журнала,
Что перспективы открывало,
Что было остро и умно.
Нередко, кстати, были гости.
Он полемической их злости,
Кончая ужин, не дразнил
И незаметно уходил.

                     5

Доволен краткою прогулкой,
Он в сладкий погружался сон,
А утром дальний, лёгкий, гулкий
Ему пасхальный снился сон.
Он обегал поля и рощи.
Берёзок клейкие листы
Ласкал рукой. В полях кусты
Под нежным пухом были тощи.
Вода речная холодна.
В прозрачной млечности тумана
Ещё купаться было б рано,
Но так манила глубина!
В воде дышала грудь широко,
А выйдет, — солнце от востока,
Хоть и не жаркими, а всё ж
Лучами разгоняло дрожь.

                     6

Земля мягка. Травы росистой
Прикосновенья холодны.
В лазури, беспредельно-чистой,
Как гребни лёгкие волны,
Скользят гряды летучих тучек.
Под ясным небом голубым
Иди себе путём любым, —
Здесь нет крапивы и колючек,
И вешний холод веселит
Под обнажёнными стопами,
И вот горячими лучами
Уж солнце кожу золотит.
Постой на тёплых досках моста,
Смотри, как радостно и просто
Весь кругозор твой облекли
Очарования земли.

                     7

И всё вокруг легко и зыбко,
Кружится томно голова.
Как за улыбкою улыбка,
В устах слагаются слова.
Не остаётся сердце немо, —
Всему даёшь ты имена,
И воскресают времена
Первоначального Эдема.
Как на Синае древнем куст,
Томится сердце и трепещет.
Всё, пламенея словом, блещет.
Эдем твой не пребудет пуст.
Огнезвучащие скрижали
Ты понесёшь в земные дали,
И прочитает их она,
Огневенчанная весна.

                     8

Пищит комар новорождённый, —
И рад бы жалить он, да слаб, —
А ночью слышны в луже сонной
Признания влюблённых жаб.
Берёзки белые всё слаще
Роняют лепеты ветвей,
И первый, робкий соловей
Уж над рекой затренькал в чаще.
Улыбкой теплится лицо
Девицы милой в лёгком дыме.
Спросить пора б: «Как Ваше имя?»
Всходя на тихое крыльцо.
А может быть, она знакома,
И здесь живёт, в уюте дома,
В усадьбе за рекой; река
Пред ней мелка и широка.

                     9

Студент Казарин, что бояться?
Там не враждебная земля.
Коль станешь вброд перебираться,
Не осмеёт тебя земля.
Смотри: изгибисто и тонко
Река торопит струи; брод
На свой песок прохожих ждёт
И, кажется, смеётся звонко.
Сюда проворно перешла
Девица, ближняя крестьянка.
Какая лёгкая осанка!
И как по холодку мила!
Иди и ты, и в краткой встрече,
Лишь взором обменявши речи,
Узнаешь, может быть, она ль
Звенящей песней кличет даль.

                     10

Казарин вспомнил, что недавно,
К обеду возвратясь с полей,
Себя он чувствовал так славно,
Так весело, что веселей
И не был никогда. В чём дело?
Себе отчёта не дал он,
Но в размышленья погружён,
Или в мечтанья, вечер целый
Всё в тех же он блуждал местах,
И возвратился он усталый,
Немного скучный, томный, вялый,
С досадой странною в глазах.
Уж стал для утренних прогулок
Хорош не каждый закоулок:
Роса ль блистала, дождь ли шёл,
Он всё одной тропинкой брёл.

                     11

Мост перешедши, по дороге
Недолго шёл; потом лужок
Пересекал и в тихом логе
Чрез узкий прыгал ручеёк.
Не круто тропка поднималась.
Опять поля, и ширь, и даль,
Где древнерусская печаль
Опять смущённо улыбалась.
Правее длинный шёл забор,
За ним сады. Близ огорода
Калитка прочная для входа.
За ней вглуби виднелся двор
С постройками. На нём качели,
Там белый дом. Внизу блестели
Под солнцем зеркальца реки
Да прибережные пески.

                     12

Где за калиткою рябина
Вся вешней белью зацвела,
Недавно слышал он: «Ирина!
Куда же ты опять ушла?»
С террасы в сад сходила дама,
Легка походкой и свежа.
Посмотришь, видишь, — госпожа;
Послушаешь, — конечно, мама.
Ирина к матери своей,
Поспешно косы доплетая,
В тунике палевой, босая,
Бежала по пескам аллей.
Ждала ли, нет ли нежной встречи, —
Суровые неслись к ней речи:
«Непослушание и лень!
Одно и то же каждый день.

                     13

Нo здесь не город: всем проказам
Уж я не стану потакать.
Еленку и тебя я разом
Приструню, — будете вы знать!»
За старой вишнею Еленка,
Одета так же, как сестра,
Не смея так же быть быстра,
Таилась, как под веткой пенка.
Ирина слушала разнос,
Пред строгой матерью краснея,
Оправить пояска не смея,
Забыв о ленточках для кос,
И говоря: «Прости!.. Не буду!..
Я живо соберу посуду...
Анюта, Даша, — где их взять!
Пошли белье прополоскать».

                     14

Казарин! Как же это можно
Подслушивать в семье чужой,
Да так ещё неосторожно!
За тыном профиль свой укрой.
И что б тебе открыли взоры?
Там, за улыбками кустов.
Уж светел шелест голосов:
Пришёл конец недолгой ссоры.
Когда прощенья просит дочь:
«Прости на первый раз!» — и голос
Так нежен, словно в нём боролась
Вся наша солнечная ночь
С вселенскою безмерной мглою,
Пусть будет первою виною
Тогда проказница грешна,
Да всё равно уж прощена.

                     15

И он спешил в тени забора,
Всё ускоряя бодрый шаг.
Хоть длинен был забор, но скоро
Он подошёл к углу. Овраг
Пересекал и здесь дорогу;
Кустарник по бокам темнел,
Ручей на дне звенел и пел.
Сошёл Казарин понемногу,
Хватаясь за кусты рукой,
Не раз шепнув себе: «Не падай!»
Там славной веяло прохладой.
Но, очутившись пред рекой,
Теплом и светом вдруг охвачен,
Он был немного озадачен:
Здесь, под усадьбой ли, пройти?
Другого ль поискать пути?

                     16

Но дальше там он видит: лодка!
В песок вжимая два весла,
Девица дремлет. Вот находка!
Она его перевезла.
Домой он шёл кустами, лугом,
Одной деревней и другой,
Просёлком, тропкою лесной,
Ну словом, очень долгим кругом...
Всю ночь Казарин за кустом
Сидел на камне возле брода;
Но от заката до восхода
Всё трепетало тёмным сном.
Вдруг за рекою зазвенели,
Как звуки звонкие свирели,
Слова и песня. Кто-то пел,
Когда восток уже алел.

                                      <1 (14) мая 1927>