Странник (Стоит без звука и без тени...)

Содержание стихотворения отчасти заимствовано из сказания о преп. Серапионе Синдоните, V века (память 14 мая) — Прим. автора.

Странник — Русский паломник. 1894. № 27. 2 июля. С. 442, подпись: Федор Тетерников, с исправлением опечатки в ст. 26. Приводим рукописные варианты поэмы:

Примечание: «Содержание стихотворения отчасти заимствовано из сказания о преп. Серапионе Синдоните, V века (память 14 мая). Это был египтянин, странствовавший в одной верхней одежде (синдоне) по разным странам. Нищему, дрожащему от холода, он отдал свою одежду и за введенного в темницу заплатил долг, продав свое Евангеле»

                  1

Дорогой долгой, скудной, пыльной,
Лучами жаркими палим,
По виду бледный и бессильный,
Но на ходу неутомим,
Влекомый яркою надеждой,
Однажды путник молодой,
Покрытый бедною одеждой,
Шёл, изнурённый и босой.

                  2

Из дома отчего ушёл он
Тому назад уж много дней,
Неутолимой жажды полон,
С мечтой осмеянной своей,
И без пристанища, без крова,
Один скитался он давно,
И всё вперед влекло сурово
Его стремление одно.

                  3

Сказать рассудочно и ясно,
Зачем он взял такой удел,
К чему стремится он так страстно, —
Едва ли б он и сам сумел.
Но с детства сердце порывалось
Всем обездоленным помочь,
И к ним немолкнущая жалость
Его терзала день и ночь.

                  4

Жить в доме пышном и богатом
Ему казалось всё стыдней,
Когда и счёта нет утратам,
Скорбям и бедствиям людей.
Когда, как ночь, везде нависла
Мгла неразумия и зла,
Так нестерпима жизнь без смысла
Для сердца жаркого была.

                  5

Хоть луч спасительного света
Внести в густеющую ночь!
Хоть словом братского привета
Усталому рабу помочь!
Хотя слезу тоски стыдливой
Лобзаньем дружеским стереть!
Хоть раз от жертвы терпеливой
Отвесть карающую плеть!

                  6

Однажды, с утренней зарёю
Из дома вышел он тайком,
И шёл окольною стезёю.
Наряд богатый был на нём.
Он встретил нищего, который
Дрожал от холода, — и вот
Свои роскошные уборы
Ему скиталец отдаёт.

                  7

И дальше, в рубище убогом
Пошёл он бодро, нищ и бос.
С собой, по тернистым дорогам,
Одно сокровище он нёс:
Как спутник неизменно милый,
Всегда Евангелие с ним, —
Поит его чудесной силой,
Скиталец был неутомим.

                  8

Когда полдневный зной погонит
Его с дороги отдохнуть,
Уныло головы не клонит
Он на измученную грудь;
Прикрыт от солнца свежей тенью,
На берегу шумящих вод
Он усладительному чтенью
Невольный отдых отдаёт.

                  9

И всё, что в книге прочитает,
Во тьму, к собратьям он несёт
И без боязни поучает
В грехах погрязнувший народ.
И проходя по нищим сёлам
И по роскошным городам,
По кручам гор, по злачным долам,
Он поучается и сам.

                  10

Там льётся жизнь волною мутной,
Там тиной жизнь заволокло,
Там блещет радости минутной
Недолговечное стекло,
Там накопившиеся слёзы
Жизнь одинокую мрачат,
А там обманчивые грёзы
В уме неопытном кипят, —

                  11

Томим любовью бесконечно,
Сам о себе давно забыв,
Готов ответить он сердечно
На каждый жизненный призыв.
И если в шипе порицаний
Пред ним предстанет клевета,
Не побоится он страданий.
Не отвернётся от креста.

                  12

А люди были злобны, дики, —
То было в злые времена, —
Не раз в толпе он слышал крики:
«Долой пустого болтуна!»
«Прочь, проходимец босоногий!»
«Молчи, проклятый попугай!»
«Иди, иди своей дорогой
И слабых сердцем не смущай!»

                  13

Порой каменьями бросали
В него мальчишки-шалуны,
Порой жестоко бичевали
Его начальники страны,
Порой за дерзостное слово
Судья в тюрьме его томил, —
Но он Евангелие снова
С собой на волю выносил.

                  14

И думал он: «Беглец гонимый,
Для всех повсюду я чужой,
Но ты, мой друг незаменимый,
Всегда останешься со мной.
Мне легче с жизнью распрощаться
И умереть во цвете лет,
Чем малодушно отказаться
От усладительных бесед».

                  15

Лежит без звука и без тени
Горячий полдень; солнце жжёт,
Тяжёлый воздух полон лени,
В лесу листок не шелохнёт,
На небе тучка быстро тает,
Как в тёплых струях поздний лед,
И даже время замедляет
Свой необузданный полёт.

                  16

Один ручей, играя с солнцем
Струёй прозрачною своей,
Куёт червонец за червонцем
Из золотых его лучей;
Волна ручья, песок лаская,
Звенит, как детский поцелуй, —
И странник смотрит, отдыхая,
На вольный бег холодных струй.

                  17

И отдаётся он потоку
Неуловимо быстрых дум...
Вдруг слышит он неподалёку
Растущий, близящийся шум;
И вот в пустыне молчаливой,
Средь неподвижной тишины
Людская речь и плач тоскливый
Так ясно, близко так слышны.

                  18

Толпа людей к ручью степному
Спешит. Один измучен, стар.
Зачем же вышел он из дому,
Изнемогая, в этот жар?
Унылый взор, в оковах руки,
Согбенный стан — всё говорит,
Что он в тюрьму или на муки
Покорной жертвою спешит.

                  19

Припав к его плечу, рыдая,
Идёт печальная жена,
За ними дочка молодая,
Тонка, как пальма, и бледна;
Два сына, бедные малютки,
Бежали, плача, за отцом.
В ответ на плач их злые шутки
Неслись от стражников кругом.

                  20

И сердце говорит скитальцу:
«Вот новый труд: иди скорей
Хоть чем-нибудь помочь страдальцу,
Несчастный он или злодей:
Несчастный жаждет утешенья,
Но и преступник — твой же брат,
И если люди ищут мщенья, —
Бог милосердием богат!»

                  21

Привал: приставники устали,
Под сенью пальм они лежат.
Сын утешенья, сын печали,
Друг с другом тихо говорят.
«Нет, утешитель мой случайный,
Я рук в крови не обагрил!
Не явный грех, не грех потайный
Меня в оковы заключил!

                  22

Вчера я был хозяин поля,
И мирно жизнь в трудах текла;
Сегодня горестная доля
И дом, и поле отняла...
Прошедший год был трудным годом:
Стоял невыносимый зной,
И тучки под небесным сводом
Не зародилось ни одной.

                  23

Земля от жажды изнывала,
Дымился, смрадом вея, лес,
И часто дымом застилало
Пустыню жаркую небес.
Сгорела жатва в почве жадной,
А там — и новая беда:
Пришла чума, губя нещадно
Изнемогавшие стада.

                  24

Когда беда стучится в двери
Нетерпеливою рукой
И за потерями потери
Идут жестокой чередой,
Тогда напрасно гнать с порога
Их кровожадную семью:
Безумен тот, кто воле Бога
Противоставил бы свою!

                  25

Трудом, борьбой, сопротивленьем
Он злые муки только длит,
И что казалося спасеньем, —
Лютейшей гибелью грозит.
Оставь же замысел упорный
И, как душе ни тяжело,
Клони, клони в тоске покорной
Своё печальное чело!

                  26

Но, как безумец, доле строгой
Я покориться не хотел:
Меня страшил удел убогий,
Труда наёмного удел.
Обременив себя долгами,
Напрасно радовался я:
Разбита гневными волнами
Надежды суетной ладья.

                  27

Моих трудов былым успехом
Теперь Господь не награждал.
Заимодавец только смехом
На все моленья отвечал.
Родных и близких я напрасно
Просил, — никто мне не помог.
Как камни, люди безучастны, —
Закон неумолимо строг.

                  28

Вчера — тяжёлый день печали! —
В слезах, безмолвно я глядел,
Как вещь за вещью продавали
Всё, что сберёг я, чем владел.
И всем, что скоплено годами,
Долг безрассудный не покрыт,
И участь сделаться рабами
Жене, детям моим грозит».

                  29

Замолк старик, сидит угрюмый...
И странник никнет головой;
В его уме несутся думы,
Как резвых пчёл гудящий рой.
«Не нужны речи утешенья,
Слова участия тому,
Кто, полный страха и смущенья,
Идёт в неведомую тьму!

                  30

Когда в молчании суровом
Ночь воцарится на полях,
К ней выходи не с громким словом,
А с ярким светочем в руках...
Чем помогу семье унылой?
Со мной Евангелье одно...
Увы! с тобою, друг мой милый,
Мне расставаться суждено!

                  31

Твой свиток яркой позолотой,
Камнями ценными блестит,
Он дорог тщательной работой,
Он в дорогом ларце лежит.
Мне за него заплатят много,
Ну что ж? И я его продам,
Как встарь Иуда продал Бога
Его завистникам — жидам.

                  32

И, одинок навек отныне,
Пойду печально в долгий путь...
Пусть ноет в жизненной пустыне
Моя измученная грудь!
Пускай мой отдых одинокий
Печаль лихая стережёт!
Пусть надо мной тоски жестокой
Лежит невыносимый гнёт!

                  33

И если вспомню я порою,
Преодолев тоску мою,
Что этой трудною ценою
Я от неволи спас семью,
От униженья, от неволи
И возвратил довольство им, —
Не исцелит душевной боли
Воспоминаний сладкий дым.

                  34

Так ночью лик луны печальной
Над тихим озером скользит
И на поверхности зеркальной
Рисует свой зелёный щит.
Но свет неясный, отражённый
Не заменит дневных лучей,
И стонет озеро бессонной
Прибрежной жалобой своей».

(подпись: Федор Тетерников, строфы 1-32 написаны в Вытегре,
датировка: декабрь 1890 г., январь 1891 г;
строфы 33, 34 датированы 26 июня 1891 г.)  

                    * * *

Стоит без звука и без тени
Докучный полдень; солнце жжёт,
Тяжёлый воздух, в томной лени,
Сухой травой не шелохнёт;

На небе тучка быстро тает,
Как в тёплых струйках поздний лёд,
И даже время замедляет
Свой необузданный полёт.

Один ручей, играя с солнцем
Струёй прозрачною своей,
Куёт червонец за червонцем
Из золотых его лучей;

Волна ручья, песок лаская,
Звенит, как детский поцелуй, —
И смотрит странник, отдыхая,
На вольный бег холодных струй.

Из дома отчего ушёл он
Тому назад уж много дней,
Неутолимой жажды полон,
С мечтой осмеянной своей,

И без пристанища, без крова,
Один скитался он с тех пор,
И жизнь несла ему сурово
Тоску, страданья и позор.

Сказать рассудочно и ясно,
Зачем он взял такой удел,
К чему стремится он так страстно, —
Едва ли б он и сам сумел.

Но с детства он кипел тоскою,
Ловя тревожно каждый стон
Того, кто горем и нуждою
Суровым роком обручён.

Жить в доме пышном и богатом
Ему казалось всё стыдней,
Когда и счёта нет утратам,
Печалям, бедствиям людей,

Когда, как ночь, вокруг нависла
Мгла неразумия и зла,
Так нестерпима жизнь без смысла
Для сердца жаркого была.

Хоть луч спасительного света
Внести в томительную ночь!
Хоть словом братского привета
Рабу усталому помочь!

Хотя слезу тоски стыдливой
Лобзаньем дружеским стереть!
Хоть раз от жертвы терпеливой
Отвесть карающую плеть!

Однажды, утренней порою,
Из дома вышедши тайком,
Он шёл окольною стезёю.
Наряд богатый был на нём.

Он встретил нищего, который
Дрожал от холода, — и вот
Свои роскошные уборы
Ему скиталец отдаёт.

Прикрыв изнеженное тело
Одеждой ветхой, в край иной,
В тяжёлый путь пошёл он смело.
Одно сокровище с собой

Он нёс: как спутник вечно милый,
Всегда Евангелие с ним, —
Живит его чудесной силой,
Святым учением своим.

И всё, что в книге прочитает,
Во тьму, к собратьям он несёт
И без боязни поучает
В грехах погрязнувший народ.

И проходя по бедным сёлам
И по богатым городам,
По кручам гор, по злачным долам,
Он поучается и сам.

Там льётся жизнь волною мутной,
Там тиной жизнь заволокло,
Там блещет радости минутной
Недолговечное стекло,

Там накопившиеся слёзы
Жизнь одинокую мрачат,
А там обманчивые грёзы
В уме неопытном кипят, —

Томим любовью бесконечно,
Сам о себе давно забыв,
Готов ответить он сердечно
На каждый жизненный призыв.

А люди были злобны, дики, —
То было в злые времена, —
Не раз в толпе он слышал крики:
«Долой пустого болтуна!» —

«Прочь, проходимец босоногий!» —
«Молчи, проклятый попугай!» —
«Иди, иди своей дорогой
И слабых сердцем не смущай!»

Не раз в оковах пред судьею
Он безбоязненно стоял,
Не раз изгнаньем иль тюрьмою
Неправый суд его карал.

И думал он: «Беглец гонимый,
Для всех повсюду я чужой,
Но ты, мой друг незаменимый,
Всегда останешься со мной».

Стоит без звука и без тени
Горячий полдень; солнце жжёт;
Тяжёлый воздух, полный лени,
Сухой травой не шелохнёт;

На небе тучка быстро тает,
Как в тёплых струях поздний лёд,
И даже время замедляет
Свой необузданный полёт.

Один ручей, играя с солнцем
Струёй прозрачною своей,
Куёт червонец за червонцем
Из золотых его лучей;

Волна ручья, песок лаская,
Звенит, как детский поцелуй, —
И смотрит странник, отдыхая,
На вольный бег холодных струй,

И отдаётся он потоку
Неуловимо быстрых дум...
Вдруг слышит он неподалёку
Природе чуждый гул и шум:

Людская речь, и плач, и стоны
Взамен дремотной тишины,
Так странны в степи утомлённой,
Так поразительно звучны.

Толпа людей к ручью степному
Спешит. Один измучен, стар.
Неужли вышел он из дому
Своею волей в этот жар?

Унылый взор, в оковах руки,
Согбенный стан — всё говорит,
Что он в тюрьму или на муки
Покорной жертвою спешит.

Жена и дочка молодая
И двое малых сыновей
За ним идут, стеня, рыдая
Всё неутешней и больней.

Вокруг тюремщики. Им скучно, —
Порой смеются над детьми,
Порою режут воздух звучно
Своими длинными плетьми.

Привал: тюремщики устали,
Под сенью пальм они лежат.
Сын утешенья, сын печали,
Друг с другом тихо говорят.

«Нет, утешитель мой случайный,
Я рук в крови не обагрил;
Не явный грех, не грех и тайный
Меня в оковы заключил...

Прошедший год был трудным годом:
Стоял невыносимый зной,
И тучки под небесным сводом
Не зародилось ни одной.

Пожаром солнце обливало
Простор сияющих небес,
Земля от жажды изнывала,
Дымился, смрадом вея, лес,

Сгорела жатва в почве чадной,
А там — и новая беда:
Пришла чума, губя нещадно
Изнемогавшие стада.

Когда стучится горе в двери
Нетерпеливою рукой
И за потерями потери
Идут жестокой чередой,

Тогда напрасно гнать с порога
Их кровожадную семью:
Безумен тот, кто воле Бога
Противоставил бы свою!

Трудом, борьбой, сопротивленьем
Он злые муки только длит,
И что казалось избавленьем,
Лютейшей гибелью грозит.

Но, как безумец, доле строгой
Я покориться не хотел:
Меня страшил удел убогий,
Труда наёмного удел.

Моих трудов былым успехом
Теперь Господь не награждал,
Заимодавец только смехом
На все моленья отвечал.

Родных и близких я напрасно
Просил, — никто мне не помог
Как скалы, люди безучастны,
Закон неумолимо строг.

Вчера — тяжёлый день печали
В слезах, безмолвно я глядел,
Как вещь за вещью продавали
Всё, что сберёг я, чем владел.

Но всем, что скоплено годами,
Долг безрассудный не покрыт,
И участь сделаться рабами
Мне, детям и жене грозит».

Замолк старик, сидит угрюмый...
Поникнул странник головой;
В его уме несутся думы,
Как резвых пчёл гудящий рой:

«Нужны ли речи утешенья,
Слова участия тому,
Кто, полный страха и смущенья,
Идёт в неведомую тьму?

Когда в молчании суровом
Ночь воцарится на полях,
К ней выходи не с громким словом,
А с ярким светочем в руках...

Чем помогу семье унылой?
Со мной Евангелье одно...
Увы! с тобою, друг мой милый,
Мне расставаться суждено!

Твой свиток ярко позолочен,
Он в золотом ларце лежит;
Ларец красив, тяжёл и прочен
И весь алмазами горит.

К чему сокровище такое
В моей скитальческой суме?
Ученье врезано живое,
Неизгладимое — в уме!»

Промчались сутки. К тем же стройным,
Высоким пальмам у ручья
Идёт под солнцем ярко-знойным
Освобождённая семья.

Их ноги радость окрыляет,
Глаза их счастием горят,
Семья скитальца вспоминает,
И Бога все благодарят.