СДАВШИЕСЯ

Война кончилась. Пленные возвращались домой. Ехали на пароходе через моря и океаны, целыми неделями не видели берега. Разговоров было много, — было о чем поговорить.

На палубе океанского парохода любопытный молодой офицер расспрашивал возвращавшихся солдат:

— Как же это так, братцы, сдались-то вы?

Рябой солдатик с добродушным лицом отвечал:

— Так точно, ваше благородие, были сдамшись, свет увидели.

— Ну какой там свет! — недовольно говорит офицер. — Что же хорошего в плену сидеть, когда твои товарищи за родину сражаются?

— Ты не мели, лешева мельница, — подслуживаясь офицеру, говорит другой солдат, рыжий, со стрижеными усами и с лукавыми глазками, — а что сдамшись мы были, на то, наше  благородие, причина была, — провиант вышел.

Угрюмый хохол ворчит презрительно:

— Провиант! Жрали бы друг друга, ничем сдаваться, вот тебе и провиант.

Солдаты хохочут, рыжий солдатик сконфужен.

— А вот же и не догадались, — говорит он, хлопает руками по бедрам и при общем смехе скрывается в толпе.

— Ну а ваши отчего сдавались? — спрашивает офицер еще одного солдата.

Тот вытягивается в струнку и бойко отвечает:

— Пороху не хватило, ваше благородие.

Слышны голоса:

— Это точно, не хватило.

— Большая нехватка вышла.

Офицеру неловко. Он обращается к матросам:

— Ну а вы, матросы?

Заговорил один матросик:

— Ваше благородие, милый человек, да такое уж оно дело-то вышло, ну! Пошли мы, значит, на войну, ну что ж, значит, всем враз и помирать, ну? Нет, ты постой, милый человек, — пришли мы на войну, глядь-поглядь, спереди ён, сзади ён, и с боков ён же, ну, а мы в середке. Нас, может, на одном корабль тысяча душ было, а ён скрозь палит, хочет топить, ну и ничего с ним не поделаешь. Да неужто нам всем враз тонуть, ну? Сам адмирал стоит, плачет. Да ну тебя к ляду, бери наш кораб, отпусти душу на покаяние, ну! Шабаш, сдаемся!

— Смоленый зад, поросячья душа, — комментирует хохол.

— Матрос — правильная душа, — заступается пожилой бородатый солдат из запасных. — Можешь ты это понимать: кто на море не бывал, тот Богу не маливался? А это взять, — сам адмирал ежели плачет, это тоже понимать надо. А ежели всем враз тонуть, ты это как понимаешь? И выходит, что ты — из Мазеп анафема, тьфу!

Слышны голоса:

— Это точно.

— Верно.

— Правильно, что и говорить.

— Море тебе не поле, на нем пеш не походишь.

— Ну а ты что? — спрашивает офицер у другого, высокого бородача с тусклою серьгою в левом ухе.

— Мы соколинские, ваше благородие, — отвечает тот хриплым басом и смотрит прямо на офицера неестественно выпученными, глупыми глазами.

— Так! Ну что же? — опять спрашивает офицер.

— Сдамшись мы из-за веревок, значит, — неторопливо говорит сахалинец.

Офицер удивлен. Смотрит на сахалинца и спрашивает:

— Как так из-за веревок?

— Так, значит, перевязываться нечем, ваше благородие, — говорит сахалинец.

Солдаты смеются. Офицер пожимает плечами. Говорит:

— Какие веревки? Зачем перевязываться? Ничего не понимаю. Что ты путаешь?

Сахалинец смотрит на офицера невозмутимо-ясными глазами, и уже не разобрать по его лицу, глуп он или хитер, перевирает ли слышанное или сам сочиняет для потехи. И говорит:

— Так точно, ваше благородие. Народ у нас вор. Пришло дело к разделке, генерал говорит: «Перевязать их». Ему докладают: «Ваше присходительство, веревок нет, перевязывать нечем». Что ты тут станешь делать? Спосылали за японцем, — бери, владай, косоглазый, твоя взяла!