ДИКИЙ БОГ

Две недели, проведенные мною и братом моим Сином в великолепной столице, пышной и порочной, промелькнули как быстрый, смутный сон. Все дивило и поражало взоры жителей страны, удаленной не одним только расстоянием, но и нравами, от ухищрений и соблазнов этого гордого, царственного, торжественного и страшного города. Но, — увы! — слишком поздно понял я, что не только дивен и славен шумный, многолюдный и обширный город, но и страшен он для неискушенного опытом долгой жизни юного сердца. И сам я испытал соблазн и огорчение, ни с чем не сравнимое. Но не брать бы мне с собою молодого моего брата!

Друг наш Сарру, у которого мы остановились, хотел отплатить нам за гостеприимство наше во время его странствования в нашей земле. Он неотлучно был с нами, забыв для нас все свои дела, и единственною заботою его было, казалось, то, чтобы показать нам все достойное внимания в этом дивном и великом городе. Тогда как другие хозяева часто тяготятся гостями своими и ждут с нетерпением сладостного срока разлуки, наш добрый друг жалел лишь о том, что мы не можем прожить в его доме так долго, чтобы пройти весь годовой цикл торжеств, праздников и жертвоприношений.

Храмы божеств милостивых и свирепых, священные рощи таинственных духов, мрачные башни успокоения, благоуханные и ликующие сады любострастных наслаждений, приюты расточаемых за деньги ласк, базары с неисчислимыми богатствами роскошных тканей, ковров, оружия, драгоценных камней, благовоний и мастей, забавных птиц и обезьян, отроков и рабынь всех оттенков кожи, от самого нежного розового до самого черного цвета, кофейни и приюты для курений, от которых человек восхищается в невиданные на земле области, и много еще иного, о чем и не упомню, показывал нам Сарру. Но речь веду не о множестве виденного нами. Одно было нам искушение, и оно привело нас самих и всю страну нашу к величайшим несчастиям.

И не посещать бы мне этого великого, но рокового города! Или, по крайней мере, не брать бы мне с собою моего юного брата!

Едва вышедший из отроческого нежного возраста, как мог он преодолеть искушение, которое и для меня было столь тягостным испытанием?

Однажды утром друг наш Сарру сказал нам:

— Сегодня я покажу вам царский зверинец, — ибо в этом месяце сады царского зверинца доступны для обозрения не только нам, но и чужеземцам.

Брат мой Син шумными изъявлениями восторга радовал нашего друга. Я же смутился, ибо в ту ночь видел во сне зловещее предзнаменование: зверя непомерной силы и свирепости, голос которого подобен был святому рыканию бога. И не идти бы мне в проклятый зверинец! Но не захотел я огорчать любезного нашего хозяина.

В саду, который был столь обширен, что казался нескончаемым, в клетках разной величины и разной формы, сделанных из различных металлов и разнообразного дерева, увидели мы прежде всего чудесное многообразие птиц. Тут были и громадные птицы с сильными крыльями и хищно изогнутым клювом, которым они могли бы захватить и унести самого тучного барана, и птицы, лишенные почти совсем крыльев, но зато одаренные перьями удивительно красивой окраски, напоминавшими самоцветные камни в песке святой реки Мейрур, которыми, играя, забавляются наши дети; птицы, голос которых был так приятен, что, казалось, пение их можно было слушать без конца с великим восхищением; птицы столь малой величины, что они казались красивыми стрекозами; были и такие птицы, которые умели говорить на языке той страны, хотя и не очень хорошо, но все-таки достаточно внятно и громко. В громадных водовместилищах видели мы великое множество рыб и других речных и морских чудовищ. Далее были помещены громадные, страшные змеи. Они с такою яростью разевали свои ужасные пасти, высовывая страшные жала, что невольный трепет обнимал всякого. Взгляд этих свирепых гадин производил такое впечатление, что неосторожный, посмотревший прямо в змеиные очи, лишался способности двигаться; и надо было, чтобы кто-нибудь другой увел его от страшного, хотя и безопасного места, — ибо эти гады не только были заключены в клетки с тонко извитыми решетками, но и были предусмотрительно обезврежены: у них были вырваны те зубы, в которых хранился пагубный яд. Далее увидели мы неисчислимое множество клеток с зверями хищными и травоядными, — верблюды с одним и двумя горбами, носороги, бегемоты, невиданные звери с ужасными когтями и чудовища с носами, похожими на змей.

Мой юный брат Син восторгался всем, что он видел. Я же, от множества собранных в одно место чудовищ, из которых многие оглашали воздух противными и страшными звуками, все более и более смущался, и тягостные предчувствия все сильнее томили меня.

Друг наш Сарру сказал нам:

— Сейчас вы увидите зверя поистине царственного.

Но не успел еще Сарру произнести имя царственного зверя, как свершилось дивное явление, повергнувшее меня в неизъяснимый трепет и заставившее меня в священном ужасе упасть лицом на землю. Над многообразием звериных криков и людских веселых голосов раздался внезапно грозный и священный голос, — рыкание великого бога.

Рыкание, которое в тишине наших ночей наводило ужас на сердца наши и означало, что бог, алкая новой жертвы, рыщет священными стопами своими у околицы нашего селения, — это святое рыкание раздалось в зверинце великого царя. Повергнувшись на землю, ждал я благоговейно, кого из присутствующих изберет божество для своей дивной трапезы, — и таинственным ужасом было полно мое сердце. Мысленно прощался я с жизнью, готовясь предать свое тело разъяренному и алчущему богу, — ибо никогда в такой близости ко мне не слышал я божественного рыкания, близость же к божеству ужасна воистину.

И вот, когда я и брат мой Син лежали, распростертые во прахе, и ждали, вдруг услышали мы громкий, заглушивший даже божий голос, хохот множества людей.

Друг наш Сарру, смеясь, как все, старался поднять нас с земли.

— Не бойтесь, — говорил он нам, — этот зверь, точно, страшен, если встретить его на воле. Но он посажен в такую прочную клетку, что не уйдет из нее, хотя бы и еще сильнее был он. Мастер, строитель клеток, знает свое дело. Да и может ли грозить кому-нибудь какая бы то ни было опасность в том месте, где бывает сам великий царь, любуясь и забавляясь заключенными в зверинце чудовищами?

Трепеща от ужаса и не поднимая лица, я ответил так другу нашему Сарру:

— Сердце мое не знает страха, и не дрожало оно в минуты смертной опасности. Но я услышал грозное рыкание бога и жду его дивного и страшного явления. Бог, в святых муках дивного желания, алчет жертвы, — и человеку надлежит лежать во прахе и ждать, кого возьмет свирепое божество для своей святой трапезы.

И, смеясь по-прежнему, говорил мне Сарру:

— Это рычит зверь, посаженный в клетку и совершенно безопасный. Вот, смотри, и малые дети теснятся у клетки зверя и не боятся его, потому что решетка клетки несокрушима. Зверь получит только ту пищу, которую дадут ему приставники зверинца.

Но долго не верил я другу нашему и долго лежал в пыли перед клеткою, потому что рыкания божества продолжались, такие же грозные и свирепые, как и те, которые ужасали меня по ночам, когда я просыпался в моем шатре и слышал приближающегося к селению и требующего жертвы бога.

Но брат мой Син тихо сказал мне наконец:

— Я осмелился взглянуть на клетку. Рыкание бога исходит от зверя, заключенного там.

И тогда я не знал, что думать и как мне быть. Коварный ли демон имеет в этом нечестивом городе такую власть, что осмеливается гнусным своим рычанием подражать грозному голосу великого бога? Но могут ли быть демоны столь дерзкие и столь сильные, чтобы рычать по-божьи? И может ли великий и грозный бог снизойти до того, чтобы прятаться в шкуре плененного зверя? Или презренный демон этого нечестивого города, лживый и коварный демон, покровительствующий хитрым и дерзновенным замыслам, измыслил такие чары, которыми побеждено и пленено божество?

Но не богохульство ли иметь такие помыслы о боге? И не грозит ли неисчислимыми бедствиями для меня и брата моего Сина то, что мы осмеливаемся длить нечестивый восторг развратных жителей этого проклятого города и лежать, хотя и в смиренном положении, перед отвратительною клеткою, в которой совершается что-то, нам совершенно непонятное и, может быть, даже и совсем недоступное слабому человеческому разуму, но, несомненно, богохульное и оскорбительное и для нашего бога, и для святых заветов нашей благословенной родины?

И, рыдая, лежал я во прахе, меж тем как нечестивцы издевались над нами, и не знал, что делать. И брат мой Син сказал мне:

— Уйдем отсюда.

Я не знал, можно ли уйти, пока рычит над нами бог. И как подняться? И как увидеть лик, на который еще никто из нас не взирал? Если точно бог наш здесь в клетке, то как уйти от него и как оставить его в унижении и позоре? Но и что можем мы сделать?

И хотя в первую минуту мысль уйти от грозно рыкающего бога показалась мне нестерпимо богохульною, но скоро я понял, что нам не остается ничего иного. Ибо, оставаясь здесь и слушая нечестивые насмешки и над нами, и над ним, не совершали ли мы сами гнуснейшего из человеческих грехов — оскорбления божества?

Но прежде чем подняться и уходить, я тщательно закрыл своим плащом лицо моего брата Сина, думая, что если кому из нас надо погибнуть, встретив разъяренный взор бога, то пусть лучше погибну я, уже насладившийся долготою дней, а не брат мой, еще не испытавший сладчайших в скоротечной жизни радостей и утешений. Притом же юношеское легкомыслие могло заставить его снова взглянуть на божество: ведь он мог подумать, что если первый взгляд его на бога остался неотмщенным, то столь же милостив будет бог и второй раз. Я же, опытом долгой жизни умудренный, знал уже хорошо, что милость святого бога — дар редкий и трудно дающийся и что искушать божество — безумно.

Ни на что более не глядя, вышли мы с братом из зверинца, провожаемые грубым смехом и громкими насмешками толпы, нечестивой и безумной в своем несчастии. Поистине, грозной кары божества достойны не только люди, обитающее в этом проклятом городе, но и самые стены, столь надменно и хитро воздвигнутые и увенчанные суетно гордыми башнями.

В тот же день мы поспешно навьючили наших верблюдов и еще до солнечного заката покинули ужасный и нечестивый город.

Во время долгого и трудного пути много было у нас, у меня и у брата моего Сина, времени и досуга, чтобы обдумать то, что случилось с нами в зверинце великого царя. Но никак не мог я понять знамения того дивного явления, которое было нам. Не надлежало ли толковать его как священное знамение, предвещающее нечто или ужасное, или благоприятное? Но согласно ли с истинным богопочитанием, завещанным нам нашими благочестивыми предками, думать, что святейшее в мире является не само для себя, в своей таинственной и неизъяснимой самоценности, а только для того, чтобы в мире деяний человеческих быть некием вещим знаком? И кто мы такие, чтобы бог приходил к нам и рычал над нами без воли и могущества пожрать наши распростертые перед ним тела? Притом же никогда не слышали мы, даже и от старейших из старцев наших, чтобы бог являлся предзнаменовать и пророчествовать о делах наших, — всегда приходил он, грозно рыкая, чтобы пожрать того из нас, на кого падал его святой выбор.

И долго шли мы с братом Сином в пустынных местах, направляясь к родным селениям, и ничего не говорили друг с другом. По угрюмому молчанию брата моего понимал я, что и он думает о дивном явлении.

Наконец, уже когда до нашего дома оставалось не более трех дней пути, сказал мне брат мой Син:

— Когда рыкание бога повергло нас на землю, и мы лежали долго, а чужие люди издевались над нами, я наконец решился поднять голову. И ясно увидел я разверстую пасть зверя. Клянусь, не было в этом ошибки, — рыкание исходило из пасти зверя. Дикого зверя, пойманного людьми и посаженного в клетку.

И я сказал брату моему Сину:

— Об этих грозных и страшных явлениях надлежит хранить благоговейное молчание. Такова мудрость, которой научили нас предки наши. В мире есть много непонятного, — и как ни страшно то, что случилось с нами, мы должны с покорностью преклоняться перед волею нисходящего к нам божества.

Брат мой Син долго молчал. Но уже когда день склонялся к вечеру, и уже солнце было низко, он сказал мне:

— Это и было то самое рыкание, которое раздавалось у нашей околицы, когда бог приходил за жертвою. Бог, которому мы поклонялись с таким смирением, с такою покорностью, бог, который пожирал без счета нежных дев и веселых детей, этот бог оказался диким зверем с глазами зелеными, как у кошки, с желтою шкурою, испещренною черными пятнами. И его, бога нашего, можно изловить и посадить в клетку.

Я ужаснулся и запретил брату моему Сину говорить такие нечестивые слова. Но брат мой Син, охваченный неистовством, исходящим от злого и коварного духа, вечно враждующего зачем-то с нашим богом, сказал мне с яростью:

— Я видел, что бог наш — дикий зверь. И я не хочу, чтобы мы и впредь приносили ему такие же бесчисленные и дорогие жертвы. Разве мы не можем построить такой для нашего бога клетки, которая была бы достойным вместилищем для его святости? И пусть он живет там мирно, не разоряя наших селений, не внося ужаса и горя в наши семьи и питаясь нашими добровольными приношениями. Я не так безумен, чтобы говорить, что можно жить без бога, — но разве бог не может питаться мясом баранов и быков? Зачем надо было, чтобы он пожрал в цвете лет твою невесту, прелестнейшую из девушек нашего села? Зачем надо было, чтобы столь многие оплакивали своих детей, когда бог превосходно мог бы насытиться от наших стад?

Объятый ужасом, тщетно запрещал я моему брату, тщетно даже я бил его, — его язык продолжал извергать злые и нечестивые слова.

И возвратились мы домой.

Скоро между молодыми людьми начались тайные совещания, — брат мой Син собирал вокруг себя юношей нашего селения и прельщал их своими безумными рассуждениями. Увы! и сам я принужден был на прямо обращенные ко мне вопросы подтвердить, что и в самом деле в царском зверинце слышали мы, я и брат мой Син, грозное рыкание бога, и что оно исходило, по-видимому, из той самой клетки, где заключен был некий дикий зверь, плененный хитрыми и сильными охотниками и безопасный в крепко слаженном своем убежище. Правда, я не уставал объяснять сомневающимся, что бог не мог быть в клетке и исходившее из клетки божие рыкание было одним из тех неизъяснимых явлений, которые не могут быть постигнуты слабым человеческим разумом и о которых лучше всего хранить благоговейное молчание. Но меня мало слушали и более верили злому внушению легкомысленного брата моего, уверявшего, что бог наш — зверь и что его надо посадить в клетку.

Скоро все жители нашей страны разделились на две враждующие между собою стороны: одни, соблюдая святые предания старины и заветы благочестивых и мудрых предков наших, сохранили спасительную веру в бога, который обитает в непроходимых чащах, за святою рекою Мейрур, невидимый и недостижимый для людей, который по ночам выходит из чащи к той или другой деревне и громким рыканием требует жертвы, — веру в то, что пребывание бога в чащах близ селений наших благодетельно для нас, спасает нас от многих бедствий и дает нам счастие и удачу в охоте и других трудах наших, — веру в то, что блажен удел тех, кто погибнет в пасти алчущего бога, насыщая собою его священный голод и в мирообъемлющей утробе его приобщаясь к божьему страданию и к божественной нескончаемой жизни. Другие же с нелепою запальчивостью и настойчивостью, пренебрегая мудрыми речами хранителей святоотеческого предания, твердили бессмысленную сказку о том, что бог, которому мы доныне поклонялись, которому мы неисчислимые приносили жертвы, только зверь, таящийся в лесу.

Были многие смуты и раздоры, сопровождаемые даже драками и убийствами, — брат стал на брата и сын на отца, и во всех семьях нарушен был сладостный мир, и стали распри.

Наконец в сердце мудрого и хитрого Белезиса вошла мысль, лукавая и злая, но прельстившая многих, особенно из тех, которые любят примирять и выбирать во всем средние пути. Так говорил мудрый Белезис:

— Отцы наши преподали нам святое умение о поклонении богу, обитающему в чаще и требующему человеческих жертв. Святое учение предков не должно быть нарушаемо и отвергаемо. Весь строй нашей жизни придет в совершенное замешательство, если из сердец наших исчезнет страх перед богом, огненный взор которого пронизывает непроглядную темноту наших ночей. И если мы, старцы и учители народные, в опыте долгой жизни нашей найдем достаточно научения к тому, чтобы и без бога вести достойный предков наших образ жизни, то буйные и своевольные юноши наши, откинув мысль о боге и истребив в себе священный трепет перед таинственным верховным существом, без сомнения, впадут в самый неистовый разврат.

И старейшины и учители народные громкими хвалами приветствовали мудрые слова. Найдя доступ в сердца лучших людей, мудрый Белезис продолжал говорить так, чтобы угодить и легкомысленным юношам. Так говорил он:

— С другой стороны, мы не можем сомневаться и в правдивости нашего общего друга Мелеха, и в правдивости повествований юного Сина. Так, в зверинце великого царя видели они дивно изукрашенное помещение, которое они называют клеткою, но которое, по их описанию, столь великолепно, что достойно, без сомнения, быть чертогом великого нашего бога. И слышали они голос, исходящий из этого чудесного чертога, и голос тот показался им во всем подобным рыканию великого и славного бога нашего. А юный друг наш Син, с отвагою, свойственною юношескому возрасту его, осмелился даже бросить взор на существо, которое рычало в чертоге в то время, как Мелех и Син воздавали ему благочестивое поклонение, невежественные же и распутные жители великого города глупым смехом своим свидетельствовали о глубине своего невежества. И видел Син, что рыкающее существо во всем подобно зверю. Так говорят они, и почему бы нам и не верить их рассказу? И почему бы богу нашему не иметь и звериного облика? Пожирающий тела наших юношей чего требует от нас? Не знаем ли мы, что он хочет пить живую кровь и есть живую плоть? Когда он берет отрока или деву, он не жарит, не коптит и не солит свою пищу, а пожирает ее, как приличествует божеству, живьем, — но откуда мы знаем, что бог наш хочет непременно человеческого мяса? И если мы создадим ему помещение, столь же изукрашенное, как и то, в котором был заключен зверь великого царя, то не примет ли благосклонно наш бог нашего труда? Может быть, поселившись в созданном нами чертоге, он пожелает изменить закон питания своего и будет довольствоваться живыми телятами и ягнятами.

Юноши и девы шумными изъявлениями восторга приветствовали коварную речь мудрого Белезиса.

— Создадим чертог богу нашему! — восклицали они. И более легкомысленные из них даже осмеливались говорить так:

— Построим поскорее клетку для зверя и загоним его туда. Довольно ему обжираться телами прекраснейших и сильнейших между нами.

Воистину, это были глупые юноши, — они думали, что жизнь есть величайшее благо, и они не хотели понять блаженства умереть в пасти алчущего бога.

Напрасно некоторые благочестивые старцы, оставшиеся верными святой вере предков, обличали нечестие замысла хитрого Белезиса и корили его в том, что он на склоне своей жизни замыслил такое страшное дело. И из старцев многие, любящие своих детей более, чем бы надлежало любить бога, присоединились к нему, — и постройка чертога для того, чтобы бог жил в нем и не пожирал по воле юношей и дев, а довольствовался тем, что ему дадут люди, — эта нечестивая постройка была решена.

Пока строилось здание, называемое чертогом, но которое было, конечно, клеткою для зверя, некоторые из юношей задумали выйти на бога со стрелами и копьями. Конечно, они были казнены.

И еще случилось событие, которое повергло в великое смущение всех благочестивых и всем легкомысленным прибавило смелости в их речах о боге.

Юноша Закир, один из храбрейших и искуснейших охотников, однажды пошел в лес и долго не возвращался. И уже мы считали его жертвою бога, и уже девы пели сладкогласные песни, прославляя почивающего в божием лоне отважного Закира. Но вот через неделю на рассвете он вернулся, обессилевший от потери крови, покрытый страшными рубцами и язвами, но пылающий радостью и отвагою. С неохотою и уклончиво говорил он старейшинам о том, где он был и что с ним случилось, но мы все заметили, что юноши и девы собирались около него в местах уединенных и слушали его рассказы. И скоро по селению нашему разнесся слух, что Закир встретил бога и сражался с ним. Дерзкое богохуление и открытый мятеж против божества не мог быть терпим. Искусные подслушиватели, пылая благочестивою ревностью и желанием снискать благосклонность старейшин, вызнали, о чем говорят юноши и девы, сходясь в уединенных местах, и что они скрывают от старейшин. Тогда Закира взяли и подвергли пыткам, чтобы выведать от него, что с ним случилось.

Не стерпев жестоких мучений, Закир покаялся в своем грехе. Он говорил так, и мы все внимали ему в ужасе:

«Ночь была тиха и безлунна, когда я подходил к той чаще, что простирается на три дня пути за святою рекою Мейрур. Нож мой был остро наточен, и стрелы отравлены, ибо я твердо решился выследить и умертвить чудовище. Внезапно, так близко от меня, как близко останавливается дева, любуясь на юношу, которого вожделеет, так близко, как близко падает первый камень из руки мальчика, начинающего учиться метанию камней, так близко от меня раздалось рыкание бога. Движимый силою привычки, вкоренившейся с детских лет, я повергся на землю и благоговейно ждал. И тяжкая близко слышна была мне поступь бога и треск сухих ветвей под его дивными стопами. Я ждал. Но холодная ящерица скользнула по моей ноге, и ее прикосновение напомнило мне все, что я слышал о зверинце великого царя и о чертоге царственного зверя. И уже когда святейшее дыхание горячо и бурно проносилось над моею шеею, я вскочил на ноги и схватился за нож. Не знаю, был ли передо мною бог или это было иное существо из породы демонов или диких зверей, — но я видел перед собою зверя, громадного, зеленоглазого и свирепого. Пасть его, разверстая, готовая растерзать меня, страшила огромными, острыми, белыми зубами. Воистину, кто бы он ни был, демон, бог или зверь, но это было существо дивное и грозное. И не знаю, как случилось, что я снова не повергся на землю. Какая-то сила, более могущественная, чем мое бедное сознание, принудила меня встретить зверя очи в очи и принять грозный вызов рока. И я решил вступить в бой с этим чудовищем, кто бы он ни был. Зверь присел, как кошка, готовящаяся к прыжку, и снова ужасное рыкание огласило лес, наполняя меня неизъяснимым ужасом. Но я зорко следил за движениями зверя, и когда он кинулся на меня, я проворно увернулся и спрятался за деревом. Зверь гибко извернулся и готовился повторить прыжок. Казалось, что неудача досадует и стыдит его, и он прилег и затаился, хитрый, осторожный, злой. Поспешно изготовил я стрелу, и отравленная медь ее с тонким звоном метнулась навстречу зверю в одно время с его вторым прыжком. В тот же миг тяжелое, громадное навалилось на меня чудовище. Его когти вонзились в мое тело, но я, преодолевая боль и страх, успел ударить его ножом. Не помню, что было потом. Когда я очнулся, ночь приходила к концу. Я лежал окровавленный, слабый. С трудом приподняв голову, я увидел кровавый след, уходящий в глубину леса. Я понял, что раненый мною зверь оставил меня и удалился — издыхать, может быть, а может быть, залечивать раны прикладыванием растущих на лесных прогалинах целебных трав».

Долго рассуждали старейшины о преступлении Закира. Наконец хитрый Белезис произнес разумное слово, и все приняли его с многими хвалами. Так говорил Белезис:

— Подождем, когда услышим у околицы нашей рыкание бога, исцеленного дивными травами. Божий голос уличит дерзкого, святое рыкание бога покажет его победу над смертию, и тогда мы выведем безумного Закира, обнаженного и связанного, и предадим в жертву богу, которого он столь тяжко оскорбил, возжаждав божией смерти.

Так и поступили. И радовались юноши и девы. Они говорили:

— Издох зверь, и не придет рычать у нашей околицы.

Цветами венчали они отважного и прекрасного Закира, и плясали вокруг него, и славословили его пением красносложенных гимнов и восходящими выше облаков звуками флейт и тимпанов. Но непродолжительна была их радость. Не прошло и недели, как близ нашего селения снова послышалось грозное и священное рыкание. И вывели Закира, как решено было на суде старейшин, связанного и обнаженного, к чаще, на жертву богу. И на другой день недалеко от того места нашли кости безумного Закира. Юноши и девы плакали неутешно и неизгладимую в сердцах своих запечатлели память о Закире, а мудрые старцы проклинали дерзкого богохулителя.

Но вот готов был изукрашенный чертог для нашего бога. Мы поставили чертог на берегу святой реки Мейрур, на то место, где любил по ночам ходить бог, ожидая жертвы. В клетку посадили мы для бога, как приятную и последнюю для него человеческую жертву, юную и прекрасную Ханнаи, совлекши с нее одежду, чтобы не утруждать святых когтей божиих разрыванием мертвой и неугодной богу ткани.

Недолго ждали мы. Бог пришел за добычею. И мы вышли навстречу ему с пением торжественных гимнов. В священном трепете сладостно томились наши души. Нам предстояло наконец в первый раз увидеть лицом к лицу нашего бога и воздать ему поклонение не во тьме и тайне, как прежде, а при ярком озарении смоляных факелов.

Праздничные одежды надели мы на себя, дорогими благоуханиями умастили тела и волосы наши, венками из душистых трав и прекрасных цветов увенчали мы наши головы. Никто из нас не взял с собою оружия, — так повелели старейшины наши, чтобы не оскорбить бога видом вооружения, которое легкомысленно было поднято на него. Радостные, спокойные и мирные, шли мы и пели священные гимны. И вот, наконец, багровый свет факелов упал на святой лик нашего бога.

Мы стали вкруг изготовленного чертога, стали так, чтобы свободный и широкий открыт был богу путь в чертог. Но бог не пожелал исполнить смиренных молений наших. По воле своей пожелал он выбрать себе жертву. И бросился он на толпу отроков и дев, быстрый и свирепый, и поверг на землю дочь мою Мерро.

И когда бог с жадным ворчанием терзал милое тело дочери моей Мерро и, визжа и мяукая от наслаждения, пил горячую кровь из ее трепетного горла, отверзлись внезапно глаза мои, и понял я, что бог, которому мы поклонялись, бог, которому приносили мы неисчислимые жертвы, бог жестокий и свирепый, жаждущей горячей крови и алчущий живой расцветающей плоти, есть воистину зверь, дикий и безумный, сильный только нашим бессилием, грозный только нашим перед ним трепетным страхом.

И все мы увидели звериное тело, желтое, с безобразными черными пятнами, и возопили все, и юноши, и девы, и старцы:

«Воистину, дикому и злому поклонялись мы зверю. И ныне видим мы своими глазами, что нет бога, обитающего в чаще за святою рекой Мейрур, и тела отроков и дев наших и великого охотника за зверем Закира пожраны свирепым и несмыслящим зверем».

А зверь снова бросился в толпу юношей и терзал новую жертву. Что могли мы сделать? Без оружия вышли мы встречать бога, — и встретили зверя. И мы бежали. Зверь гнался за нами, — и страшными ударами когтистых лап терзал и крушил многие тела, выбирая самых юных, — ибо у лесного зверя тонкое для пищи своей чутье.

В этот день насытился зверь довольно жаркою кровью и нежными телами отроков наших и дев. Мы укрылись в наших шалашах и оплакивали многих погибших. И оружие готовили мы, и святая жажда отмщения жгла наши сердца.

И длились дни. Хитрый зверь таился и нападал внезапно, — и много погибло храбрых и юных. Было и среди нас немало таких, которые сохранили верность тому, кого они продолжали называть богом, — и они заманивали, а то и силою увлекали в чащу тех, кто слишком громко и смело говорил против зверя и прислужников его. Иные находили выгоду в том, чтобы зверь по-прежнему почитался богом, — ибо гаданиями и волхвованиями своими они обольщали многих и уверяли, что бог милостив к ним и к тем, за кого они молят бога. И много погибло неосторожных и отважных, но немало было истреблено и приверженцев жестокого бога.

Иные из старейшин говорили так, — и слова их дышали глубокою мудростью:

— Безумные, к чему вы стремитесь? чего вы хотите? Подумайте, что будет, если вы убьете бога! Как можем мы жить без бога? Отвергнуть все священные заветы предков легко, — но на чем же будет основан строй вашей жизни?

Увы! как жить без бога? Этого мы не знали, об этом мы даже не хотели думать. Лишь бы избавиться от жестокого зверя.

И вот однажды утром радостные крики пронеслись по селению. Дети и юноши бежали по улицам селения и кричали:

— Зверь смертельно ранен! Зверь издыхает!

И девы свирельными голосами своими восклицали, ударяя ладонь о ладонь и пляша на стогнах селения:

— Издыхает, издыхает зверь!

И трубные звуки, и тимпаны, и флейты оглашали распутья окрестных дорог, — и далече раздавались радостные крики:

— Проклятый, проклятый зверь издыхает!

А на берегу реки Мейрур лежал зверь, пораженный отравленною стрелою. Корчась в предсмертных муках, рычал издыхающий зверь. Зеленые глаза его горели бессильною яростью, и ужасные когти рыли землю, а трава вокруг поверженного зверя орошалась его нечистою кровью.

И приспешники зверя плакали, таясь в своих шалашах.

А мы в тот день ликовали.

Мы не думали о том, как мы будем жить без бога.

Мы не думали о том, кто придет на берега реки Мейрур и поработит нас иною злейшею властью.