ГНЕВНЫЙ ЛИК

Небольшой дом на лесистом холме над быстрою речкою Стремою, за которою красивы были широко развернутые дали, стоял поодаль от главных зданий монастырских, и виден был только из окон настоятельских покоев. В этом дому жил недавно из мира пришедший строгоокий живописец Аркадий Алексеевич Полочанин. С ним вместе, служка и ученик, жил вихрасто-рыжий огнеглазый мальчишка. Звали его Дмитрием. Пришел он издалека, почти в одно время с Полочаниным, и прижился к монастырю. О своем прошлом он не любил говорить. Бывает, — короткое, но тяжелое.

Полочанин, еще здесь, у нас в миру, одно время обратил на себя внимание знатоков и любителей искусства буйно-радостною яркостью колорита и строгою отчетливостью и верностью дерзкого рисунка. Да не сумел влюбиться до конца в одно только искусство, — полюбил женщину, очаровательную, как все любимые и влюбленные.

Но пришел его черный день, — снежно-белая, карминногубая, семиамбровою смесью благоухающая подруга изменила ему. Она предала свои уста и свое тело, уста пылающие и тело из белого пламени свитое, другому.

Что ж измена! Не думать, забыть, отойти подальше.

«Откачнись, тоска, косматое чудовище!»

Он и сам откачнулся, откачнулся от той жизни с ее сладостями, бежал далеко, за высокие монастырские стены, простер свое отчаяние почти до пострига. Но почему-то удержался, пострига не принял, и даже стал жить не вместе с монахами, поодаль от их келий. Длинными ночами осенними, сквозь брызги заунывно лепечущего дождя только и видел он в монастыре поздний огонь у игумена, когда старого человека томила бессонница.

Полочанин и там живописи не бросил, но соблазнительную яркость красок притушил, — писал лики благостные и очи ясные, иконы для монастыря и для других церквей.

Дмитрий помогал ему и сам учился. Рисовал углем и карандашом, краски тер и смешивал, холст подмалевывал. Был он способен, но тороплив и суетлив. Порою убегал куда-то, правда, ненадолго. И потому в искусстве живописи он еще далеко не двинулся.

Шел Дмитрию четырнадцатый год, а Полочанину сороковой, — роковой.

Сердце живописца билось, как будто и успокоено, — что ж, ведь все забыто! Но все же билось оно иногда с перебоями. И так билось оно порою, словно кто-то осторожно возьмет это сердце в руку и вдруг сожмет. Сжимает и смеется.

Да все же это ничего, скоро проходило. Тишина и молитва сторожили покой души. Жизнь текла мирная и спокойная, хотя и долетали тревожные вести о житейских бурях, о боях кровопролитных.

Лики изображаемых Полочаниным святых были всегда ясны и благостны. И последняя икона, написанная Полочаниным, была такою же: Христос, перед которым молились и плакали вдовы убитых и жены живых воинов, глядел неизменно благостными очами на их безмерную скорбь.

Не обещал он с милым встреч, но утешал восторгом слез.

Однажды под вечер позднею осенью позван был Аркадий Полочанин к игумену и вернулся от него смущенный и очень озабоченный чем-то. Понурив голову, долго ходил он взад и вперед по белоберезовым половицам комнаты, что была ему и за мастерскую, и за столовую. Напевал тихо:

— О тебе радуется, Благодатная, всякая тварь.

Дмитрий долго смотрел на него и наконец спросил с грубоватым участием:

— Или что неладно, Аркадий Алексеевич!

Полочанин удивленно посмотрел на Дмитрия. Лицо мальчика было в тени, и только космы его волос золотились светом стоявшей за его спиною лампы. Дмитрий сказал:

— Что-то вы больно задумчивы пришли от отца игумена.

Полочанин подумал, усмехнулся невесело.

— Да вот не знаю, — сказал он, — смогу ли я это сделать. Благословил меня отец игумен икону написать Божией Матери Нечаянной Радости.

— Что ж, и напишите, — тихо сказал Дмитрий.

Какое-то злорадство почудилось Полочанину в звуке тихих и рассудительных слов. Мальчик стоял совсем прямо и недвижно, лица его не было видно, и только волосы пламенели, просвечивая скрытый свет.

Словно отвечая искушающему, говорил Полочанин:

— Кровь льется, войне конца не видать, — какая же нам радость! И как же я напишу светлый лик Приснодевы обрадованной?

Дмитрий повернулся, прибрать что-то на столе. Его слишком румяные губы улыбались, и в глазах перебегали красные искорки.

Не лежало сердце Полочанина к тому, чтобы писать лик Обрадованной, но нельзя было отказаться от этого заказа, — уже очень настоятельно просил старый игумен, и Полочанин обещал исполнить это. Ах, ведь и ее сердце было пронзено мечами лютой печали, — но восторгает и радует прибегающих к ней усердно!

На следующее же утро Полочанин прилежно принялся за работу. Рука его была робка, и мысли рассеянны. Лик Богоматери он едва наметил, и пока еще больше работал над околичностями. Теплые тона алой одежды веселили Полочанина.

Понемногу Полочанин становился увереннее и сильнее духом. Лик Девы обрадованной и радующей все явственнее и тверже выступал на полотне. И скоро благостно улыбнулась художнику с холста обрадованная Дева, и сердце его возликовало.

— О, Непорочная, злочестивый Иуда предал Твоего Сына, и к высокому древу пригвождено пречистое тело, — чему же Ты радуешься?

— В третий день воскреснет и восстанет из темного гроба. Вся печаль моя растворена в слезах, и муки сердца моего занялись пламенем восторга.

— О Тебе радуется, Благодатная, всякая тварь!

И льются из глаз счастливые слезы. На устах молитва.

Но подошел рыжий мальчишка, улыбается, и улыбка его недобрая.

— Что скажешь, Дмитрий?

Дмитрий отвечал:

— Хотели Владычицу небесную написать, а написали земную радость.

Полочанин испугался, всмотрелся в икону. Да, радость была на снежно-белом и ало-зарном девственном лике с карминно-алыми устами, но не было возносящего над землею восторга. Только радость, не сплетенная с высокою печалью, не разожженная ею, не сораспятая с мукою крестною.

Полочанин отошел от иконы.

— Да, — сказал он Дмитрию, — ты говоришь правду. Еще не кончена икона, еще много надо поработать.

И он молился и работал.

Иногда опять казалось ему, что уже окончена работа, и радует благостный лик восторгами, пронесенными сквозь муки. Но опять приходил рыжий мальчишка, говорил недобрые слова, — и снова омрачалось изображение Девы грубым румянцем земной радости. И с ужасом думал Полочанин, что лик Девы сходен с лицом земной красавицы, с образом той, от которой он бежал.

Допела осень все свои заунывные песни, выплакала все свои холодные слезы. Выпал снег, побежали по двору вновь протоптанные дорожки, зальдились стекла окон. В морозном воздухе зимних ночей часто видел живописец, подходя к окну, огонь в окне настоятельских покоев.

Долги зимние ночи, коротки зимние дни. В свете вечерней лампы светел и радостен был лик Девственницы. Ты ли это, светлый, утешающий лик?

А игумен торопил. Он хотел, чтобы художник кончил свою работу к празднику Божией Матери Нечаянной Радости, к 9 декабря. Что дольше время шло, то все больше беспокоился игумен. Наконец в декабре, когда уже оставалось до срока всего дня два, он сам пришел к Полочанину.

— Покажи, что у тебя сделано.

Сел перед неоконченною иконою, смотрел очень внимательно. Покачивал головою. Видно было, что приводит его нечто в недоумение, но не умел сказать, в чем дело.

Наконец промолвил:

— Дал Господь тебе большой талант.

Кто-то сказал тихо:

— Где талант, там и искуситель.

Игумен нахмурился, оглянулся. Рыжий мальчишка стоял у дверей. Глаза его на миг пламенно сверкнули и опять спрятались за густую сень длинных ресниц, и голова была смиренно опущена.

Игумен опять обратился к иконе.

— Уже и не знаю, что сказать, — тихо говорил он. — По-моему, ничего ни прибавить, ни убавить нельзя. Только вот бы здесь.

И он осторожным движением руки указал на пречистые уста, но не нашел слова. И увидел Полочанин, что уста улыбаются слишком сладостно. Земная сладость, которую надобно погасить.

— Понимаю, отец игумен, — сказал Полочанин.

Игумен ушел.

— Друг мой, — сказал художник Дмитрию, — иногда и помолчать не мешает.

Дмитрий угрюмо молчал.

Полочанин омокнул кисть в киноварь и наверху иконы четкою, тонкою вязью вывел утешные слова:

«О Тебе радуется, Благодатная, всякая тварь».

Знал теперь отчетливо, что следует сделать с изображенным ликом, — успокоить улыбку чистых уст, углубить взор ясных очей. Но уже было поздно, темнело.

«Докончу завтра», — подумал Полочанин.

Темна и сурова зимняя ночь. Воет вьюга за окном, наводит тоску, сны тяжелые нагоняет.

В эту ночь не раз просыпался Полочанин. Чьи-то тяжелые вздохи слышались ему в ночной тишине и чей-то укоризненный шепот.

Только под утро заснул он крепко. Перед тем, как проснуться, почудилось ему, что коварный искуситель проник к пречистому образу и окутал его дымным пламенем. Пламенные кудри взвеялись, тихие шаги послышались, заслонилось чьим-то прохождением мерцание догорающей ночной лампады.

Полочанин испуганно вскочил с постели. Он чувствовал, как больно бьется его сердце.

Подходя к иконе, он шептал молитвенно и трепетно:

— О Тебе радуется, Благодатная, всякая тварь.

Молитвенно склонился он перед нею. И вдруг услышал лукавые слова, тихим сказанные голосом:

— Что же ей молиться, — еще не освящена! Простая картина.

Полочанин оглянулся. Дмитрий стоял за его спиною и улыбался.

Полочанин поднялся. Тусклый свет раннего утра лениво и скупо вливался в зальдившееся всеми своими стеклами окно. При этом неясном свете Полочанин тревожно всматривался в изображение Девы. Но что же это? Голова его кружилась. Ему стало страшно.

Там, где вчера были начертаны им слова, шла от края до края красная, кроя кровью рудою начертание слов, полоса. И что же уста Приснодевы? Сурово сжаты, не хотят молвить благостного слова. И что же ясные очи? Пламенем пылают, гневные, и словно затаились в их глубине бездонной багровые огни неугасимого гнева.

Полочанин схватился руками за голову. Лихорадочные огни пробежали по его телу. Он отшатнулся от изображения и повернулся к Дмитрию.

Под пристальным, тяжелым взором художника рыжий мальчишка опустил глаза.

— Что же это такое? — гневно спросил Полочанин.

Дмитрий угрюмо сказал:

— Где святое, там и бесы многие снуют. Губы его странно кривились бледною усталостью улыбки.

— Это ты сделал? — спросил Полочанин. Дмитрий быстро глянул на художника и опять опустил голову.

— Разве я так умею? — сказал он угрюмо. Лицо его было бледнее обыкновенного, словно измученное. Темные тени лежали под глазами. Резок был очерк упрямо сжатых губ.

Полочанин хотел сказать ему еще что-то, но устало махнул рукою и ушел в каморку, где стояла его кровать. Он вдруг заметил, что не одет и что ему холодно.

Он натянул на себя одеяло, и озноб пробежал по всему телу. Полусон, полудрема, — тело дрожит, на душе смута и равнодушие. Лежал, пока льдяные кристаллы на стеклах окна не зажглись переливами изумрудов, яхонтов и алмазов.

Когда Полочанин одевался, пришел служка звать его к отцу Игумену.

— Кончил? — спросил игумен. Полочанин отвечал:

— Простите, отец игумен, не удался труд мой. Видно, Богу не угоден.

Игумен посмотрел на него внимательно и спросил:

— Ночью работал?

— Спал, отец игумен, — отвечал Полочанин.

— А мне не спалось ночью, — говорил игумен усталым голосом. — И как ни пойду к окну, так вижу, краснеется огонек в твоем доме. Думаю, — что это он ночью делает?

— Я спал, — повторил Полочанин.

Игумен с удивлением смотрел на художника.

Все проницательнее становились глаза старика.

— Принеси икону, — наконец сказал он.

Полочанин нерешительно говорил:

— Простите, отец игумен, она не кончена.

Игумен строго сказал:

— Ты, друг мой, делай, что сказано. Если ты спал, то некто за тебя бодрствовал. Вот мы и посмотрим, как помог тебе неведомый посетитель.

Такая уверенность и власть звучали в словах старого игумена, что Полочанин уже не сказал ни слова.

Дома, прежде, чем вставить икону в приготовленную для нее раму, он долго смотрел на лик. Гневны и пламенны были очи Небесной Царицы, и грозою пылали разгневанные уста Пречистой.

«Неужели Дмитрий?» — дивясь, думал художник.

Всматривался. Нежно пылающие ланиты Приснодевы еще хранили алость прежней радости. Но кто же зажег эти багровые огни гнева в очах, когда-то столь благостных?

Когда Полочанин раскрыл икону перед игуменом, старик сурово сдвинул брови, но, — странно, — удивления не было на его лице.

— Разгневана Владычица Небесная, — тихо сказал он.

Спросил:

— А это что?

И показал на алую полосу вверху иконы.

Полочанин отвечал:

— Была надпись: «О Тебе радуется, Благодатная, всякая тварь».

Игумен помолчал. Полочанин сказал тихо:

— Думается мне, что ученик мой Дмитрий этою ночью...

Но игумен не дал ему кончить.

— О ночном сотруднике твоем умолчим, — тихо сказал он. — Утаил от премудрых и явил отрокам. Помолчим, друг мой. Икону оставь у меня, — Господь укажет, освятить ее или оставить до времени.

И отпустил Полочанина.

Шли дни. Уже вторая началась неделя. Тихо было в доме художника. Молчал учитель, молчал ученик, оба работали усердно. И уже не было в труде Дмитрия прежней небрежности, и все увереннее подбирал он тона.

— Хорошо, — иногда говорил ему учитель.

Рыжий мальчик молча вскидывал на него глаза, но неулыбчивы были его губы, и в глазах его таился страх. Но вот однажды утром стукнула в дверь, стала на пороге белолицая, алогубая. Тихо опустилась на колени, свирельным, златозвучным голосом сказала:

— Милый, любимый, прости мою измену.

Полочанин и Дмитрий молча смотрели на нее. Она повторила:

— Прости мою измену.

И приникла лбом к белому, ласковому полу. Тогда Полочанин встал и поднял ее. И ничего не спросил. Она плакала и рассказывала ему горькую повесть измены и обмана. И говорила:

— Опять люблю одного тебя.

В тот же день призвал к себе художника игумен. Сказал ему:

— Друг мой, молился я, чтобы вразумил меня Господь. И знамение дано нам ныне. Сегодня освятил я написанную тобою икону. Благ Господь в милости и праведен во гневе. Заступница наша небесная, и разгневанная, молит за нас Господа нашего, ее Пречистого Сына. Прибегаем к покрову благости Госпожи нашей, прибегаем и к покрову ее гнева.

Помолчал. Спросил:

— Жена к тебе вернулась?

— Вернулась, отец игумен, — отвечал Полочанин.

— Ты прости ее, — говорил игумен. — Вернись к ней. Иди в мир. Дал тебе Господь великую милость, открыл тебе лик разгневанной Богоматери, а ныне, вернув тебе жену, этим указует, что иного лика небесного ты уже не напишешь. В миру живи, земные лики изображай, и да благословит тебя Господь.

И в душевном мире вернулся Полочанин в мир, чтобы изображать многообразные лики земные, за которыми сквозь смятение явлений преходящих тайно сквозит единый лик.

Его ученик остался ему верным другом. Но о событиях завершительной ночи никогда не говорили они.