Влад. Азов. «ПОБЕДА СМЕРТИ». ТРАГЕДИЯ Ф. СОЛОГУБА

Театр Коммиссаржевской одержал наконец победу. Это была настоящая победа, и констатировать ее не помешают даже те господа, которые превратили в музыкальные инструменты ключи от своих сундуков. Был свист, и противники литературной школы, к которой принадлежит Сологуб, усердно осуществляли свое право театральных зрителей, но протесты не могли умалить победы, и контрреволюционные кличи придавали только особую пряность и остроту торжеству революции.

Как опера начинается с увертюры, так уважающая себя рецензия о театре г-жи Коммиссаржевской начинается с возложения хулы на г. Мейерхольда. Это стало признаком хорошего тона и восторженной любви к искусству — вешать собак на г. Мейерхольда. Мейерхольд не может быть прав в глазах петербургского рецензента, как не может еретик оказаться правым перед римской курией. Я позволю себе, однако, на сей раз отступить от правил хорошего тона и лишить г. Мейерхольда порции следуемых ему упреков. Не все было хорошо и во вчерашнем спектакле, и не раз в течение коротенького спектакля сердце сжималось злою досадой. Но победителей не судят или, по крайней мере, судят снисходительно. И я готов простить г. Мейерхольду за общую конструкцию постановки и за пластичную красоту третьего акта, ужимки и прыжки г. Давидовского, тигровые позы г-жи Волоховой и даже круглый и паточный тон г. Аркадьева. Не будем придирчивы. Сегодня — праздник, и я не хочу играть роль того раба, который бежал за колесницей триумфатора и открывал народу изнанку героя. Г. Мейерхольд победил — и да будет ему неомраченный триумф.

Ф. Сологуб вдохновился легендой о Берте Длинноногой, матери Карла Великого, и инсценировал ее в свойственном ему философском освещении. Совершается брачный пир Хлодвига, вступающего в брак с Бертой, хромой и рябой, «как кукушка», и вот у служанки Берты, прекрасной и мудрой Альгисты, возникает план исправить ошибку судьбы, сделавшей принцессой — рябую и глупую и служанкой — прекрасную и мудрую: выдать себя за Берту. План удался. Прекрасная и мудрая Альгиста делит с Хлодвигом ложе и трон, а бедная Берта, изгнанная, как дерзкая самозванка, из дворца, скитается, нищая, по белу свету. Проходят 10 лет. Хлодвиг стал милостивее под влиянием прекрасной и доброй Альтисты, и народ благоденствует под скипетром мудрой королевы. Но вот возвращается Берта. С нею брат ее, принц Этельберт, и рыцари ее отца, короля Куломана. С нею маленький Карл, которого она родила в изгнании. Грозные тучи сгустились над головою Альгисты. Берта обличает ее, Хлодвига обуревают сомнения. Вот-вот откроется обман, и страшный гнев короля обрушится на нее и на голову ее сына.

«Отрицай! — кричит Альгисте мать ее. — Все отрицай!..»

Но Альгиста не хочет отрицать. Нужно было обмануть, чтобы исправить грубую, нелепую ошибку судьбы, сделавшей рябую — принцессой, а прекрасную — служанкой. Но зачем поддерживать обман теперь? Разве эти десять лет не были для Хлодвига десятью мерами счастья? Разве она не родила ему прекрасного и сильного сына? Разве она не осчастливила его народ? Пусть он узнает правду. Да, она служанка Альгиста, она — самозванка. Все равно он опять прогонит рябую и ее заморыша и провозгласит Альтисту королевой... И с криком: «Я — Альгиста!» вбегает прекрасная и мудрая женщина в зал, где происходит королевский суд.

Альгиста рассчитала неверно. Короли поступают так, как поступали их предки; люди ценят содержание в зависимости от формы, в которую оно облечено; власть унаследованных идей, готовых формул, в колыбели найденных суеверий, сильнее власти разума и чувства, вместе взятых. Что из того, что Альгиста прекрасна и мудра? Но ведь настоящая-то королева — рябая Берта! Что из того, что 10 лет правления Альгисты были столькими же годами счастья и мира? Но ведь она достигла трона обманом! Бедная Альгиста! Она не сообразила, что истины нельзя открывать ни королям, ни простым смертным. Решение короля — вопиющая несправедливость: предать Альтисту смерти посредством бичевания, а сына ее повесить. Дважды ошиблась Альгиста. Она думала, что против осуждения ее восстанет облагодетельствованный ею народ. Но народ пришел в восторг от решения короля. Оно так совпало с его представлением о справедливости. Обманувший должен быть наказан, обманутый должен быть восстановлен в своих правах. Народ судит, как его предки, наши предки повелевают нами, мы живем их умом и их моралью. Мертвые управляют живыми, и из двух царств, — царства живых и царства мертвых, — которое сильнее? которое победитель? Не тогда ли приобретаешь власть над жизнью, когда ворота ее захлопнутся за твоей спиной?..

В жизни есть нечто равносильное смерти, адекватное ей. Это — любовь, разрешающая от пут, освобождающая от власти предков, исправляющая ошибки, поднимающая на новую ступень. Во имя этой любви, чарами ее воскрешенная Альгиста призывает короля к себе, в мир иной, свободный и прекрасный, в котором нет обмана, нет ошибок, в котором законы — покой и красота. Но жизнь посторонняя крепко держит короля в своих путах, и решительным «нет» отвечает он на строфы Альгисты. Все тише и тише звучит это «нет», все безжизненнее и безжизненнее становятся движения короля и окружающих его рыцарей. Умирает воскрешенная таинственными чарами любви Альгиста, и в каменную группу застывают король, королева Берта и весь их двор.

Драматург ли нашел своего режиссера, режиссер ли обрел своего драматурга — не знаю, не особенно хочу знать. Хочу воздать должное прекрасной декорации, изображающей колоннаду и лестницу перед дворцом Хлодвига, хочу хвалить переносящие в глубь веков, — как характерная деталь на картине, — стильные двери дворца. Хочу поведать о жутком ужасе, с которым я следил за финалом второго акта, за этой безумной толпой, влекущей на казнь агнца. Режиссер дал мне здесь настроение Голгофы. Голгофы каждого дня. Не хочу говорить об актере Давидовском, который бесконечной пошлостью своих ужимок портил мне это настроение. Не хочу говорить о том, что г-жа Будкевич была кругла и телесна и заставляла меня напрягать воображение. Хочу помнить только те трогательные и небесные интонации, которые она нашла в третьем акте, в сцене чудесного отождествления смерти и любви. Не хочу говорить о поясняющем персонале, о «некоем в желтом», введенном Ф. Сологубом на роль «предисловца» старинного театра и весьма напоминающего андреевского «некоего в сером». Хочу говорить о совершенстве формы, в которую облек Сологуб глубокое идейное содержание, о его ритмической прозе, о его культивированном языке. Не хочу возвращаться к г. Аркадьеву, плохому королю. Хочу повторить в воображении глубоко задуманную постановку третьего акта — эту каденцию оцепенения. Хочу присоединиться к той части публики, которая с волнением и трепетом, приличествующим рождению шедевра, вызвала автора и поднесла ему лавровый венок.