Г. Н. Боева. «Сологуб, Андреев и Горький в третейском суде: об одном эпизоде из истории создания Русского общества изучения еврейской жизни»

 

 

В советском литературоведении растиражирована мысль о том, что инициатором создания «Русского общества изучения еврейской жизни»¹ в годы первой мировой войны был Горький. Убежденный поборник социальной справедливости, он действительно не раз выступал с направленными против антисемитизма заявлениями и статьями, которые стали органичной частью его публицистического наследия². 

Усматривая в проявлениях антисемитизма порождение истории и психологии русского народа (так сказать, наследственную греховность), Горький в ненависти к этому явлению очевидно развивал свою любимую тему – противостояние мещанству. Бесправие евреев рассматривается им как концентрированное выражение социальной и моральной косности, царящей в России. Юношеские впечатления от еврейского погрома в Нижнем Новгороде описаны Горьким в очерке «Погром» (впервые напечатан в сборнике «Помощь евреям, пострадавшим от неурожая», 1901); в 1903 г. им заявлен протест против кровавого Кишиневского погрома; в 1906 г. прочитана лекция «О евреях» в Нью-Йорке. Следующим актом как раз и явилось участие в организации Общества в 1915 году, времени погромов и массового выселения евреев из прифронтовой полосы³. 

Как явствует из многочисленных описаний зарождения Общества, главным инициатором его создания был Горький, в числе «соучредителей» называются Леонид Андреев и Ф. Сологуб. Однако внимательное ознакомление с письменными свидетельствами участников этой организации позволяет пересмотреть роль каждого из них в предприятии, равно как и уточнить вклад каждого из них в это начинание. Основанием для реконструкции истории создания Общества нам послужили сохранившиеся в архивах объяснительные записки Ф. Сологуба и секретаря Общества С.В. Познера⁴, их письма в редакцию «Биржевых ведомостей», а также новейшие архивные исследования русско-еврейских отношений⁵ и вовлеченных в них деятелей отечественной культуры⁶.

 

 

Текст объяснительной записки Сологуба⁷:

«В конце 1914 г. у Анс. Н. Чеботаревской по прочтении статьи Л. Андреева возникла мысль об издании сборника статей по еврейскому вопросу, и она вместе со мною отправилась к издателю журнала «Отечество», З.И. Гржебину. Из совещания о сборнике развилась мысль об учреждении общества с целью защиты еврейства. В период организовывания общества во главе  его был поставлен комитет из трех лиц, к которым были кооптированы еще трое, всего шесть: Л. Андреев, М. Горький, Сологуб, Чеботаревская, Гржебин и С.В. Познер (секретарь). Первые трое образовали редакцию сборника.

В последовавших работах по сборнику и обществу я и Анс. Н. Чеботаревская принимали деятельное участие. Кроме того, мы работали, привлекая сочувствующих лиц, подготовляли публичное выступление, в котором кроме меня и Л. Андреева согласились участвовать: Милюков, Чулков, Шингарев, Мережковский (не было разрешено полициею). Я напечатал ряд статей в защиту евреев в газетах: «Русские ведомости», «Биржевые ведомости», журн. «Отечество» и составил текст обращения к русскому обществу по поводу гонений на евреев, тот текст, который после обсуждения и некоторых изменений, был напечатан со многими подписями в газетах: «Русские ведомости», «Утро России», и др.. – Анс. Н. Чеботаревская собрала многие из этих подписей, и организовала у себя на дому ряд собраний, где обсуждались вопросы о положении евреев. Вообще, почти все заседания Общества в первой половине 1915 года происходили у нас.

Когда в совещании комитета из шести лиц был установлен план сборника, то я, во исполнении возложенного на меня поручения, просил Н. А. Бердяева написать статью для сборника. Вместе с тем, я обратился и к другим писателям, в том числе и к Вяч. Иванову и С. Булгакову, статьи которых появились в сборнике «Щит». Бердяев статью мне прислал. Я передал ее С.В. Познеру, на котором, как на секретаре, лежала исполнительная и издательская часть сборника. Это было в июне. Летом, хотя я и получал письма от г. Познера, но мне не было сообщено о затруднениях со статьею Бердяева. В конце Сентября, просматривая только что доставленный мне сборник «Щит», я не нашел там статьи Бердяева. На мой вопрос, С.В. Познер сообщил мне по телефону, а потом письмом, что, прочтя статью Бердяева в корректуре, он нашел ее антисемитскою, и с согласия Горького, вынул из сборника. 

Антисемитский уклон статьи Бердяева для меня вещь весьма спорная, и ее следовало бы обсудить или в устном совещании, или посредством письменных сношений, чтобы я мог привести мои аргументы за статью. Может быть, и я согласился бы с мнением С.В. Познера, а могло бы случиться и обратное. Во всяком случае, решение большинства редакторов было бы для меня обязательным. Но я полагаю, что С.В. Познер, приняв к исполнению мнение одного из редакторов, поступил самовольно. Это моя первая претензия к нему.

Несмотря на все мои настояния, С.В. Познер, как инициатор изъятия статьи Бердяева, не принял мер к корректному улажению инцидента по отношению к Бердяеву, не свиделся с ним лично, не снесся письменно, хотя я и прочитал С.В. Познеру полученные мною письма, в которых Бердяев выражал свое справедливое негодование по поводу того, что заказанная ему статья не только не напечатана, но это сделано без всяких объяснений с ним. Так как я обращался к Бердяеву, то этот способ действия С.В. Познера ставит меня в очень неловкое положение по отношению к Бердяеву. Нежелание С. В. Познера принять меры к улажению дела с Бердяевым я считаю нарушающим интересы и мои, и нашего общества. Это – моя вторая претензия к нему.

За несколько дней до учредительного собрания я еще раз обратился к С.В. Познеру с вопросом, улажен ли инцидент с Бердяевым. Получив отрицательный ответ, я еще раз разъяснил С.В. Познеру неловкость моего положения и неловкость, совершаемую фактическою редакцией «Щита», не дающей объяснений Бердяеву. Затем я сказал С.В. Познеру, что считаю этот вопрос настоятельным, что его необходимо разрешить раньше всякого другого нашего дела, и что я воздержусь от участия в других делах Общества до разрешения этого инцидента. С.В. Познер, как он сам мне это потом рассказал, вошел в сношения с другими лицами, мне в точности неизвестными, и по соглашению с ними, исключил мое имя из списка кандидатов в члены правления. Лицам, которые желали голосовать за меня, было сказано, что я вышел из числа членов Общества, хотя сам С.В. Познер, в телефонном разговоре со мною, признал, что такого заявления я не делал, и что таково было только его впечатление. Таким образом, С.В. Познер один или вместе с другими лицами, мне в точности неизвестными, нарушил несомненно принадлежащее мне, как одному из деятельных инициаторов Общества, право баллотироваться в члены правления. Это – мое третье обвинение против С.В. Познера.

Обстоятельства, связанные с моим отношением к делам Общества, которые могут быть установлены при рассмотрении дела, я прошу также обсудить.

Прошу допросить следующих лиц: Л.Н. Андреева, В.Е. Копельман, Н.А. Теффи, З.И. Гржебина, Вяч. Ив. Иванова⁸.

В качестве третейских судей я приглашаю: Р.В. Иванова, П.Б. Струве, и П.Е. Щеголева.

В виду моего отъезда из города, все дополнительные объяснения даст моя жена, Анастасия Николаевна Тетерникова (Чеботаревская), в точности знающая  все эти обстоятельства⁹.

 

 

Текст его длинной объяснительной записки не приводим – выделим лишь важные, на наш взгляд, выдержки и основные положения, касающиеся как конфликтной ситуации с Сологубом, так и истории создания Общества и его деятельности. Реконструкция конфликта осуществлена на основе объяснительной записки Познера, изложенные в ней факты пополнены фактами из архивных изысканий А.Л. Соболева¹⁰, статья которого посвящена этим же событиям, но освещает их в ином аспекте  – почти исключительно касающемся участия в них Вяч. И. Иванова.  

1. Лицом, привлекшим Познера к участию в Обществе, был Леонид Андреев, который в октябре 1914 года, находясь  в лечебнице д-ра Герзони,  заинтересовался положением русских евреев и знакомым Герзони, И. А. Абельсоном, был представлен Познеру для ознакомления с материалами по этому вопросу. Именно тогда Познер узнал о намерении Андреева написать статью о еврейском вопросе¹¹ и о желательности устройства собрания писателей по тому же вопросу.

2. В ноябре того же года Познер от С.Е. Кальмановича на одной из встреч еврейских общественных деятелей узнал, что Горький намерен мобилизовать все силы русской интеллигенции для борьбы с антисемитизмом и что на его призыв уже отозвались Андреев и Сологуб. На следующий день Познер у Кальмановича в числе прочих приглашенных (были и Горький, и Сологуб с Чеботаревской) участвовал в совещании. Горьким было вынесено на обсуждение три предложения, из которых, как самое реальное и исполнимое, обсуждалось первое: «устройство анкеты среди представителей науки, литературы, искусства и практической жизни России по еврейскому вопросу»¹².

3. В начале декабря состоялось совещание, а 14 декабря состоялось еще одно  – у Сологуба и Чеботаревской.

4. На следующем заседании, 23 декабря (по версии Познера – у Сологубов, по Соболеву – у Н.Я. Кетчера), был обсужден проект опросного листа и поставлен вопрос о необходимости статей по еврейскому вопросу для анкетного сборника, для чего было решено созвать совещание из представителей науки, литературы и политических кругов. Именно на этом совещании от имени организаторов выступали Андреев, Горький и Сологуб, тут же выбранные в бюро, – и к следующему собранию «триумвирату» было предложено представить проекты воззваний к общественности.

5. На следующий день или через день Сологуб просит Познера стать секретарем Общества¹³.

6. На первом заседании бюро, 27 декабря, с участием Андреева, Сологуба, Чеботаревской, Гржебина и Познера, обсуждаются авторские персоналии для участия в сборнике. Так, было окончательно решено поместить в анкетный сборник статьи на тему о роли евреев в религии и философии, и Сологуб взялся договориться с одним из намеченных авторов – Бердяевым.

7. На втором заседании бюро, 4 января, были рассмотрены три проекта воззваний – М. Горького, А.В. Карташева и Ф. Сологуба. Предпочтение было отдано сологубовскому варианту, предложенное Горьким оказалось не соответствующим цензурным условиям.

8. Текст воззвания, написанного Сологубом, был обсужден и дополнен на следующем бюро, 17 января. Тогда же Горьким было предложено срочно составить хотя бы один сборник статей и беллетристических произведений агитационного характера – вообще же планировалось опубликовать 2 сборника: один художественно-публицистический, а другой – «анкетный» (сборник ответов на вопросы анкеты). По рукам был пущен подписной лист: кто, когда и что сдает в печать.

9. Все последующие заседания (3, 7 и 23 февраля) проходили на квартире Сологуба, единственного из трех членов бюро проживавшего в Петербурге оседло. Цитируем:

«В виду постоянного отсутствия Л.Н. Андреева и М. Горького, приезжавших только на заседания, вся текущая работа бюро … выполнялась под наблюдением и по указанию единственно пребывавшего все время в городе Ф.К. Сологуба. Близкое участие в этих работах принимала и А.Н. Чеботаревская. Так, по указанию Ф.К., составлялся список лиц, приглашавшихся на собрания, лиц, коим рассылались опросные листы анкеты, текст напоминательного письма об анкете, производился сбор подписей под воззванием и т.д. Когда было решено устроить публичную беседу по еврейскому вопросу, то, хотя на одном из общих собраний и была избрана специальная лекционная комиссия, план лекции был составлен и участники ее приглашены всецело А.Н. Чеботаревскою и Ф.К. Сологубом»¹⁴.

Уточним, что за этот период на квартире у Сологубов П.Н. Малянтовичем был прочитан доклад «Русский вопрос о евреях» (23 февраля); было опубликовано воззвание в защиту евреев, подписанное более чем двумястами писателей и общественных деятелей (1 марта)¹⁵; проведен вечер в пользу еврейского комитета в Театре музыкальной драмы (6 марта).

10. В преддверии летних каникул, когда окончательно выяснилось, что на две книги материала не набирается, было решено издавать то, что имелось в наличии, присовокупив статьи по еврейскому вопросу, появившиеся в печати последнее время. Поисками недавно изданных статей по теме занялась Чеботаревская, предоставившая, в частности, не пропущенную цензурой статью Сологуба «Вечный жид» и его же стихотворение «Братьям». 

11. Тогда-то, перед летом или в начале лета, статья Бердяева и была передана Сологубом Познеру, который, не успев ее прочитать, переслал рукопись в типографию. Ознакомившись же в июне с корректурой статьи (кстати, она предназначалась не для «Щита», а для другого, анкетного сборника) и посовещавшись с Горьким, Познер исключил ее из сборника: материала было уже достаточно, а статья показалась ему не подходящей для сборника «ни по своему содержанию, ни по манере изложения, мало доступной для массового читателя». С Сологубом и Андреевым Познер не совещался, т.к. не счел вопрос важным, да их и не было в городе (а когда Андреев вернулся в Финляндию, Познеру, как еврею, было запрещено появляться в этой пограничной области). Несколько раз он, впрочем, пытался разыскать Бердяева для исправления статьи.

12. О готовности сборника Познер сообщает Сологубу 26 августа – «Щит» выходит в середине сентября.

13. Вернувшись из Ярославской губернии 23 сентября и ознакомившись с изданным сборником, Сологуб не обнаружил там статьи Бердяева, пришел в негодование и обвинил Горького в «самодержании», а Познера в слепом подчинении Горькому. 24 сентября между ними состоялось объяснение, после которого Познеру показалось, что конфликт улажен, что не соответствовало действительности. Началась «эскалация конфликта». Инцидент осложнился тем, что разрешить его намеревались на учредительном собрании Общества, а собрать таковое оказалось весьма сложным из-за периодического отсутствия в городе Андреева, без которого Сологуб не желал участвовать в заседании. Как замечает Соболев, «на этом фоне ключевой фигурой оказался Леонид Андреев, но он, в силу собственных обстоятельств, воздерживался от вступления в полемику, отвергая попытки обоих участников конфликта привлечь его на свою сторону»¹⁶. 7 ноября состоялось организационное собрание, но Сологуб не присутствовал на нем. Кстати, Бердяев уже не винил Сологуба в изъятии своей статьи, в очень прямом письме сняв все свои претензии к нему и выразив опасение, что подобная авторитарность может повредить делу¹⁷.

14. Накануне учредительного собрания Сологуб по телефону поставил Познера в известность, что, если не будет решена проблема с бердяевской статьей, он устранится от дел Общества. Следствием ультиматума стало то, что фамилию Сологуба вычеркнули из списка лиц, долженствующих войти в комитет. Одно из возможных объяснений того, почему Сологуб манкировал собрания, связано с его отсутствием в городе (он ездил с лекциями в турне по провинции) и занятостью с гостями (с 9 декабря у него на неделю останавливаются Вяч. Иванов и В. Шварсалон).

15. Учредительное собрание состоялось без Сологубов 12 декабря. Горький выступил на нем с докладом о результатах проведения анкеты – содержание доклада было им опубликовано в «Летописи» – «По поводу одной анкеты»¹⁸; «после программной речи Горького и выступления Д.В. Философова, избирают девять членов комитета, двух кандидатов, троих участников редакционной комиссии; оглашают предварительные итоги и обширные планы; единственным реликтом первоначальной тройственности организаторов остается упоминание Сологуба в качестве одного из составителей анкеты – и только»¹⁹. 

16. После учредительного собрания Сологуб обвиняет Познера не только в том, что не был своевременно улажен конфликт с Бердяевым, но и в искажении его заявления о выходе из Общества. Все попытки Познера оправдаться и сослаться на факты ни к чему не привели. В качестве свидетелей правильности изложенного автор объяснительной записки называет Л.Н. Андреева, З.И. Гржебина, А.М. Пешкова и А.М. Калмыкову²⁰. 

Частично описанные события отражены (с небольшими цитатами из объяснительной записки Познера) и в переписке Андреева с Горьким¹⁹, где можно узнать о причине неосуществленности намерения Андреева написать текст воззвания (плохое самочувствие), об удовлетворенности Горького сологубовским вариантом воззвания²². В комментариях к переписке представлены донесения царской охранки, негласно наблюдавшей за всеми троими организаторами Общества – Андреевым, Сологубом, Горьким²³. 

 

 

Знакомство с относящимися к этому периоду письмами Андреева и Горького позволяет реконструировать последовавшие события. 

Андреев в сложившейся конфликтной ситуации принял сторону Сологуба²⁴. Неудивительно, что именно он, более прочих среди оставшихся в комитете людей расположенный к Сологубу, инициирует внеочередное заседание для разъяснения конфликта²⁵. 

Более того, Андреев пишет Познеру письмо, в котором объявляет о своем намерении выйти из комитета: 

«Несправедливость, которая была совершена по отношению к Ф.К. Сологубу и затем утверждена постановлением Комитета против моего голоса, – делает для меня несовместимым с совестью дальнейшее пребывание в Комитете»²⁶.

Третейский суд все-таки состоялся²⁷. Со стороны Сологуба судьями были П.Н. Струве, Р.В. Иванов-Разумник и П.Е. Щеголев, со стороны Познера  – А.Г. Горнфельд, П.Н. Милюков и В.А. Мякотин. Так, 5 марта 1916 года Горький пишет Е.П. Пешковой: «Завтра свидетельствую на третейском суде по делу Сологуба с Познером, - дело, в котором скрытым обвиняемым являюсь я, а обвинителями Андреев и Сологубчик»²⁸. Из письма Андреева брату, А.Н. Андрееву, также следует, что суд состоялся-таки 6 марта:

«… Вчерашний день почти весь провел на квартире проф. Кареева в качестве свидетеля по делу Сологуба и Познера (за каковым стоит Горький). Боже мой, что это было, чуть до мордобоя дело не дошло! Сологубы и Горький обменялись оскорбительными резкостями. Настя истерически кричала, кричали судьи и говорили разом, Кареев вел себя старым важным ослом и не давал говорить, я протестовал, он протестовал, все протестовали. Струве хотел уйти, русско-богатенские были откровенно несправедливы к Сологубу. Мне было очень жаль Сологуба»²⁹.

Именно к этому эпизоду относятся опубликованные Соболевым свидетельские показания Вяч. Иванова³⁰.

Однако, как явствует из уже публичных писем Сологуба и Познера, помещенных в «Биржевых ведомостях» с разницей в два дня³¹, третейский суд не довел дело до конца и не исчерпал конфликта, что было связано с банальной неувязкой – невозможностью собрать всех третейских судей для разрешения вопроса. 

 

 

Предпринятое нами непредвзятое прослеживание истории организации «Русского общества изучения еврейской жизни» позволяет понять, сколь велика была в этом начинании роль Сологуба, особенно на начальном этапе. Именно он занимался текущими вопросами, предоставлял свою квартиру для собраний, написал текст воззвания – по сути, держал в руках все организационные нити. Разумеется, осознание своей главенствующей роли в этом начинании вызвало возмущение писателя, когда он «очутился за бортом дела». 

Действительно, участие в организации Общества не было случайным в жизни, казалось бы, далекого от социально-политической жизни поэта-декадента, автора «странных романов». Еврейский вопрос всегда интересовал писателя: еще в статьях 1905 года он призывал к искоренению всякого официального антисемитизма – по его мнению, бессмысленного и унижающего Российское государство. В 1908 году Сологуб, работая над оставшимся незавершенным романом «Подмененный» – на тему взаимоотношений евреев и рыцарей в средневековой Германии, специально изучал историю и культуру иудаизма. Зимой 1915 года Сологуб от имени Общества ездил на встречу с Григорием Распутиным – узнать об отношении старца к евреям, в частности, выяснить, почему тот превратился из ярого антисемита в сторонника еврейского полноправия. Сологуб также участвовал в качестве переводчика в сборнике «Еврейская антология» (1917), для которого он перевел несколько стихотворений Х.Н. Бялика и И. Каценельсона.

Однако обратим внимание на акцентацию Сологубом своих мотивов участия в организации Общества: 

«Я слишком ценю свои убеждения, чтобы менять их в зависимости от случайных обстоятельств. К угнетению народа я не могу остаться равнодушен, как художник и поэт (курсив наш – Г.Б). Только эти – художественные и гуманитарные мотивы владели мною тогда, владеют и теперь»³².

Позиционируя себя «как художник и поэт», Сологуб подчеркивает тем самым, что его активность в этом деле имеет отношение не к гражданской позиции, а собственно к творчеству. Ведь писательская стратегия Сологуба предполагает символистскую двухмерность: и уход в мир мечты, и воссоздание мира зримого, явленного, с его пороками и проблемами. Тема противостояния мещанской среде, затхлому провинциальному быту, всякого рода «мелкой бесовщине» имеет для него особое, личностно-экзистенциальное значение, поскольку замешана на биографии. Таким образом, в интересе к еврейскому вопросу двухмерность Сологуба и одномерность Горького, при разности их художественных стратегий, сходились.

Андреев же, третий писатель-организатор, пришел в Общество с публицистическим пафосом, сформировавшимся еще в его журналистской молодости. Художническая установка Андреева подразумевает отношение к социальному злу как к частному случаю несовершенства мира³³, однако борьба с этим злом, при всей заведомой обреченности, воспринималось им как дело крайней важности.

Как видим, все трое писателей, стоящих  у истоков организации Общества, придерживались разных писательских стратегий, еврейский же вопрос становится для них объединяющим фокусом, неким культурным фокусом эпохи. 

 

 

Интересно разъяснить, почему же была забракована сначала Познером, а затем Горьким статья Бердяева – «яблоко раздора» во всей этой истории. Нами уже было высказано предположение на этот счет³⁴. Однако в нынешнем контексте уместно более подробно остановиться на этом вопросе – вооружившись свежеопубликованными материалами³⁵, касающимися данного инцидента.

Из свидетельской записки Вяч. Иванова следует, что он, специально интересуясь статьей Бердяева – «не в связи вопроса о еврействе, но со своей богословской стороны»³⁶, испрашивал ее у Познера почитать в рукописи и потом вернул. В частности, он пишет: 

«Обсуждая проект моей статьи, мы заговорили о близости к ней по содержанию статьи Н.А. Бердяева, уже сданной в типографию, но мне неизвестной, и о пунктах нашего с ним расхождения, которое я предвидел, хорошо зная проходимый им этап религиозно-философских исканий»³⁷. 

И далее: 

«В рукописи статьи я нашел пламенное обличение антисемитизма, высокую и глубокомысленную оценку религиозной стихии еврейства и, как я ожидал, указание на необходимость преодоления в христианстве грядущем захвата библейского трансцендентизма. Ни на мгновение не приходило мне в голову, что эта религиозно-философская проблематика (которую я радикально различаю от антисемитской идеологии Чемберлена и других националистических  <нрзб> арийского начала) имеет отношение к политике или психологии еврейского вопроса ибо основа ее не националистич<еская>, а чисто метафизич<еская> как у Чем<берлена>. И потому я был удивлен отсутствию <?> статьи Бердяева в <вышедшем ?> “Щите” и слухами о недоразумениях [по поводу участия Н.А. Бердяева в “Щите”] связанных с “Щитом”»³⁸.

Ставшая «яблоком раздора» статья Бердяева была опубликована в Киеве через год – под названием «Религиозная судьба еврейства»³⁹.

Приведем версию судьбы бердяевской статьи, предложенную Соболевым: 

«О простительности действий мемуариста [Познера – Г.Б.] мы сейчас не можем судить во всей полноте, поскольку киевский цензор исключил из первопечатного текста статьи Бердяева некоторые пассажи, показавшиеся ему сомнительными; его единодушие с Познером заставило столичного корреспондента воскликнуть в изумлении: “Не состоит ли киевская военная цензура в тайных сношениях с масонами?” (Разъяснение г. Познера // Утро России. 1916. 22 апреля. № 112. С. 2). Можно также предположить, что одной из причин настороженного отношения Познера к Бердяеву послужило участие последнего в недвусмысленно антисемитском сборнике “Израиль в прошлом, настоящем и будущем” (Сергиев Посад. 1915); впрочем, стоит помнить, что руководствоваться он мог только слухами о его подготовке, поскольку книга эта вышла на неделю позже “Щита”»⁴⁰.

Однако к моменту объявления третейского суда речь шла уже не о бердяевской статье, а о взаимоотношениях организаторов и несправедливости по отношению к Сологубу. Следующим этапом конфликта становится личностный, психологический аспект – «человеческий фактор»⁴¹.

 

 

Обращает на себя внимание, что ключевыми фигурами в организации Общества оказались столь разные по своим общественным убеждениям, эстетическим пристрастиям и литературной репутации писатели, как Сологуб, Андреев и Горький («лебедь, рак и щука»). 

Кельнер объясняет выбор на роль организаторов принципиально разных писателей обострившейся социально-политической ситуацией в стране и желанием воздействовать на нее литераторов самой разной ориентации: «Формально объединило их неприятие новой антисемитской кампании в стране. Однако это было лишь внешней стороной дела. На самом же деле и для этих писателей, как и для значительной доли русской интеллигенции, выступления по еврейскому вопросу были лишь поводом еще и еще раз продемонстрировать свое неприятие господствовавшего в стране режима»⁴².

Еще одно важное обстоятельство касается сложных, неоднозначных и даже напряженных отношений между самими организаторами. Взаимоотношения Сологуба и Горького уже не раз освещались исследователями⁴³, а драматичная история «дружбы-вражды» Горького и Андреева, отразившаяся в их многолетней переписке⁴⁴, не только стала предметом рефлексии каждого из них, но и повлияла на литературный процесс и издательскую политику того времени. Рассказывая о своей деятельности в Обществе, Горький в письме Е.П. Пешковой прямо называет Сологуба и Андреева людьми «очень чуждыми» ему⁴⁵. В самом общем виде, причиной разногласий, литературного противостояния и временных разрывов отношений Горького и с тем, и другим соорганизаторами в разные периоды была именно его авторитарность – «самодержание», как выразился Сологуб⁴⁶. 

И, наоборот, между Сологубом и Андреевым на протяжении многих лет обнаруживались обоюдная симпатия и даже декларируемое ими родство. Сам Андреев осознавал близость писательских устремлений Сологуба своим поискам, что и стало причиной разлада с Горьким в 1907 году, когда тот не захотел расширить творческую платформу «Знания» за счет привлечения к нему модернистов Сологуба и Блока – предложенных Андреевым писателей, которые, по его мнению, «сейчас наиболее хорошо служат литературе мысли» (письмо к Горькому от 13 авг. 1907 г.)⁴⁷. Именно вследствие этого разрыва со «Знанием» Андреев перешел в издательство «Шиповник», где стал не только автором и «соседом» по альманахам с тем же Сологубом, но и одним из редакторов. Сологуб, в свою очередь, поддерживал Андреева на литературном поприще начиная с его первых произведений, неизменно проявляя интерес к ним и публично высоко о них отзываясь⁴⁸.

К моменту назревающего третейского суда «обстоятельства усугублялись тем, что в расширившийся комитет вошли люди, заведомо недоброжелательные к Сологубу, что, в конечном счете, и предопределило результат»⁴⁹. В доказательство Соболевым приведены выдержки из двух писем Горького, написанных в один день, 17 декабря, разным лицам – В. Брюсову и К. Треневу: если в первом письме Сологуб упоминается, то во втором – уже нет. 

Заметим также, что изложенная конфликтная ситуация с участием Сологуба – лишь одна из многих в его жизни и профессиональной практике. Если верить свидетельствам современников, он чуть ли не постоянно пребывал в конфронтации с окружающими. В. Я. Брюсов даже зафиксировал в своих дневниках «сологубовскую теорему»: «Где люди, там скандал; где скандал, там люди; где нет людей, нет скандала; где нет скандала, нет людей»⁵⁰.

М. Павлова перечисляет «обидчиков» Сологуба, с которыми он вступал в публичные конфликты, сопровождаемые ссорами, разрывами, объяснениями и т.п.: В. Брюсов (конфликт из-за очередности напечатания стихотворения «Чертовы качели» в «Весах» (1907)), Н. Рябушинский (обида на то, что публикация сологубовского портрета в очередном номере «Золотого руна» была отложена (1907)), М. Кузмин (ссора из-за карикатуры на Сологуба в повести «Картонный домик» (1907)), А. Белый (ссора из-за статьи «Далай-лама из Сапожка» (1908)), А. Ремизов и А. Толстой (история с обезьяним хвостом, тоже закончившаяся, кстати, третейским судом (1911)). Реестр можно дополнить ссорами с Вл. Гиппиусом, Мережковскими, Д. Философовым, В. Розановым, Ю. Верховским, А. Измайловым и многими другими. Кстати, конфликт по поводу статьи Бердяева не был первым конфликтом с Горьким – в 1912 году Сологуб послал возмущенное письмо Горькому по поводу публикации в «Русском слове» сказки о Смертяшкине (в нем он узнал себя, а в Нимфодоре Заваляшкиной – свою супругу, А. Н. Чеботаревскую)⁵¹. Разумеется, обида от узурпации Горьким начатого им с женой дела могла быть только усугубленной предшествующей обидой на него.

Если добавить чувство недооцененности, которое Сологуб пронес, несмотря на признание, через всю жизнь, то нельзя не согласиться с выводом М. Павловой: «Обида – наиболее адекватная форма отношений Сологуба с социумом и Создателем. Отождествляя себя с “жертвой”, он оправдывал в себе “палача” – художника, “казнившего” земное бытие клеймом “передоновщина”, почтительно возвратившего “билет Господу Богу на вход в мировую гармонию”»⁵².

Итак, действуя согласно своим убеждениям, искренне более за общее дело, все участники истории с третейским судом, тем не менее, привнесли в нее свой темперамент, свой характер, свои комплексы и привычки – то, что принято называть «человеческим фактором». Это обидчивость Сологуба, авторитарность («самодержание») Горького, спонтанность, несистемность, но и духовный максимализм и обостренное чувство справедливости Андреева. Добавим русскую недисциплинированность в ведении дел, даже самых благих.

Наши заключения вполне подтверждаются одним из арбитров третейского суда – П. Струве, который в некрологической заметке, посвященной Сологубу, делится впечатлениями об участниках конфликта: «Это третейское разбирательство так никогда не было доведено до конца. Но благодаря ему, мне пришлось тогда видеть за одним столом в каком-то странном не лишенном характерности состязании трех крупных русских писателей-беллетристов: покойного Леонида Андреева, здравствующего Максима Горького, моя первая встреча с которым относится к 1897 г., и Федора Сологуба. Отчетливо помню, как на этом судилище Леонид Андреев, которого я увидел тут в первый раз и к которому, как к писателю, я относился по меньшей мере холодно, как человек, произвел на меня прямо обаятельное впечатление каким-то чарующим сочетанием прямоты и мягкости, и как, наоборот, тягостно, прямо удручающе неприятен был Максим Горький, что касается Сологуба, то он – при наших встречах – был всегда как-то ровно внимателен и почти ласков. Так было и тут, где он и его жена как будто искали у меня, избранного Сологубом в судьи, какой-то защиты»⁵³. 

А в черновиках свидетельских показания Вяч. Иванова найдем подтверждение и горьковскому «самодержанию». Так, отвечая Познеру на запрос о разрешении перепечатки его статьи в третьем издании «Щита», Иванов пишет: «Между тем, после происшедших несогласий, мало ли чего можно ждать? Например, ухода или изгнания Сологуба – либо [какого-нибудь] дальнейшего – вовсе непредвиденного [административного] мероприятия со стороны Максима Горького против какого-либо [усмотренного им] опасного проявления независимости в чьем-нибудь образе мыслей»⁵⁴. В другом варианте фрагмента находим еще более резкий эпитет по отношению к возможному «мероприятию со стороны Горького»: вместо «административного»  – «полицейского»⁵⁵. 

 

 

Реконструированная нами история с третейским судом на несколько месяцев парализовала работу Общества в самый активный период его существования.

В целом же итог работы Общества оказался довольно внушительным: три издания сборника «Щит», несколько книг (И.И. Толстого, В.Г. Короленко, перевод Д.Г. Паттерсона), планировалось издать-таки сборник анкет, был подготовлен к печати сборник («Евреи на Руси»). Однако социально-политическая ситуация в стране вскоре изменилась: «Февральская революция и последовавшее за ней снятие всех дискриминационных антиеврейских законов сделали работу Общества в тот период не столь актуальной»⁵⁶.