Н. Чужак. ОТ ПЕРЕДОНОВА К ТВОРИМОЙ ЛЕГЕНДЕ

Для того, чтобы понять источник пессимизма Сологуба, необходимо обратиться к той эпохе, которая родила и выкормила этого своеобразнейшего современного писателя. Литературная физиономия Сологуба сложилась в эпоху реакции, наступавшей после разгрома партии «Народной воли». В 80-х годах (в «Неделе») появились первые стихотворения Сологуба. А что это были за годы, — достаточно известно. Катков приветствовал их знаменитым восклицанием: «Господа, встаньте: правительство возвращается!..».

И оно на самом деле вернулось, это правительство, как бы решившееся вычеркнуть из памяти восьмидесятников и эпоху великих реформ, и 70-е годы. И само общество, в сущности, шло ему навстречу. Вернее, может быть, — ждало его. Оно не вызвало борьбы и протеста. «Бездарное, во всяком случае, чем-то утомленное поколение, — писал покойный Евг. Соловьев — никуда и не хотело идти. Прибой закончился, — открылся голый песчаный берег...».

Печальна оказалась участь тех, кто провел в эти годы свою молодость: они быстро состарились, не успев расцвести. Цинизм, распущенность, которыми опозорила себя литература тех дней, могут идти в сравнение лишь... с нашим временем. То были годы, о которых Некрасов сказал:

Если же припомнить вдобавок, что вся общественная деятельность Сологуба протекла в ведомстве народного просвещения, в котором особенно ярко сконцентрировались все отрицательные, разлагающие черты реакционной эпохи, то общественный, по крайней мере, источник пессимизма автора «Тяжелых снов» и «Мелкого беса» нам будет ясен. Сам Сологуб об этом пишет:

И чем же подарил нас этот томительно расцветший «безрадостный гений»?

Ценнейшим и типичнейшим произведением Сологуба является роман «Мелкий бес», с его собирательным героем Передоновым. Собирательным — потому что и прочие персонажи романа (как и многих других произведений Сологуба) — только Передоновы различных калибров и стадий развития, различных возрастов, полов и общественных положений. Все интересы Передоновых сводятся к обжорству, пьянству, разврату, мучительству и доносам. «С обычной в нашем городе грубостью к слабым, — говорит Сологуб, — издевались обыватели над обманутым Передоновым. "Уж у нас такой город: сейчас донесут", — говорит Передонов приятелю, пряча Писарева и "Отечественные записки"». В «нашем городе» Ф. Сопогуба все пьют, даже женщины. Напившись, рассказывают похабные анекдоты и даже сны видят садические. Мужья бьют жен, любовники любовниц, плюют им в физиономию; родители бьют детей, дети бранят родителей. Мажут девушкам ворота дегтем, для чего нанимают за несколько копеек хулиганов. И над всем этим кошмаром властно царит голубой мундир и «Петропавловка», в которой человека «могут живьем смолоть на мельнице».

На улице Передоновым все представляется «враждебным и зловещим». Приятель Передонова, Володин, оборачивается бараном, чтобы «следить».

Враги насылают на трепещущего Передонова целую армию доносчиков. В конце концов ему уже начинает казаться, что даже карты превращаются в живых людей и что валет за ним подсматривает. И Передонов истребляет карты. Но, «режучи королей, он озирался, чтобы не увидели и не обвинили в политическом преступлении». Из страха перед доносом Передонов и сам становится доносчиком. «Среди томления на улицах и в домах, под этим отчуждением с неба, по нечистой и бессильной земле» шел Передонов к прокурору и — томился неясными страхами...

Мучительство доставляет Передонову «вялое и тусклое удовольствие». О женщинах Передонов отзывается не иначе как о «стервах». «Жирненькую бы мне», — говорит он своему приятелю Рутилову, предлагающему ему одну из трех своих сестер. «Любую возьми — не даст заснуть», — успокаивает Рутилов и ведет его к себе. И «самые приятные мечты» рождаются в Передонове, когда он думает о барышнях Рутиловых.

«Паскудные детища его скудного воображения», — гневно добавляет Сологуб, не выдерживая своего наружно объективного «бытописательского» тона.

Таков-то этот Передонов, таковы Передоновы. «Его чувства, — говорит Сологуб, — были тупы, и сознание его было растлевающим и умерщвляющим аппаратом. Все, доходящее до его сознания, претворялось в мерзость и грязь...»

Но Передонов для Сологуба — это не «типичный продукт эпохи безвременья», и жертва, и мучитель одновременно. И «Мелкий бес» — не бытовый роман, и даже — не сатира. Нет, Передонов — это символ, вся действительность, по Сологубу, — передоновщина.

«В романе "Мелкий бес", подымающемся до высоты гоголевской силы изображения, — говорит М. Морозов в своей статье "Перед лицом смерти", — величайшая пошлость жизни рисуется спокойно и мертво, без улыбки, без малейшего юмора, точно это надгробный памятник человечеству, точно преуспевающий педагог Передонов — символ человеческой обыденной жизни вообще...»

Но если так, то где же выход для человечества? Где выход для живой и яркой, полной блеска, жизни?

Выхода этого нет. Т. е. есть выход, но выход этот — смерть. Да, только смерть. Одна она возвышает человека над пошлостью земной жизни и, освобождая его от тленной оболочки, уводит в иные миры, где нет ни тления, ни рабов необходимости.

«Но что бы то ни было, — говорит один из маленьких героев Сологуба ("Жало смерти"), — как хорошо, что есть она, освободительница смерть!..»

Недаром из шести рассказов, вошедших в сборник «Жало смерти», в трех — четверо кончают самоубийством, в одном — детское убийство, в одном — естественная смерть, и в одном лишь мальчик ходит на краю могилы, но удерживается и возвращается вяло и неуверенно к жизни... Смерть, смерть и смерть.

Освободительница смерть, смерть-примирительница...

Под не знающим жалости пером некоторых прямолинейных критиков (называть их лишний раз было бы скучно) Сологуба постигла печальная участь другого художника-восьмидесятника, Чехова. Литературные персонажи обоих были произвольно отождествлены с их авторами. Больше того, — Чехов оказался певцом 80-х гг., а Сологуб — апологетом передоновщины. Прямолинейные критики проглядели только одно: у Чехова — его тоску, у Сологуба — его неожиданные срывы с коварно-объективного тона, напоминающие лирические срывы же Гоголя. Один из таких критиков, впрочем, и самые-то срывы эти взял под подозрение: глаза, мол, отводит! Но... для недреманной прямолинейности никакие художественные законы не писаны!

Аналогию между Сологубом и Чеховым можно бы провести и далее. Произведения обоих в сильной мере проникнуты пессимизмом (и пессимизм, и скептицизм ныне объявлены мещанством). Заметное оживление в низах и в обществе, начавшееся в 1902 году, не прошло бесследно для Чехова. Больной художник отозвался на него своей, так поразившей публику, «Невестой». И критика заговорила о повороте Чехова в сторону художественного претворения жизненно светлого. Увы, «Невеста» Чехова — это была последняя улыбка умирающего беллетриста; и мы не знаем, согрела ли бы раненое сердце художника в дальнейшем наша русская действительность, или, отравленный эпохой мрачного удушья, он оказался бы бессильным освободиться от единственного положительного героя своих писаний — Тоски...

Революция отразилась на мрачных рассказах Ф. Сологуба. В его «Истлевающих личинах» смерть теряет свой бессмысленный характер. Правда, эта смерть не за жизнь, а смерть для смерти, но — с протестом и вызовом кровожадному и порочному миру. «Если бы я знал все это, ни за что я не хотел бы быть человеком», — говорит маленький пролетарий Гриша в «Рождественском мальчике».

«Пойти бы всем вместе, дошли бы до такого места, где земля новая и небо новое, и лев свирепый не кусает, и змея-скорпейка не жалит...»

Не правда ли, как удивительно напоминают эти детские мечты маленького героя Сологуба такие же почти детские мечты покойного Чехова о социализме «лет через двести» или астровские мечтания о насаждении деревьев?!..

Но это все же — не безоблачная улыбка умирающего Чехова...

Нечто вроде подобной улыбки можно усмотреть в некоторых стихотворениях сборника «Родине» и в «Политических сказочках», поражающих прежде всего необыкновенным богатством гибкого, живого и ясного языка. Но и в сборнике «Родине» лучшие стихотворения — это те, где чувствуется привкус смерти. Таково, напр., удивительное по глубине, проникновенности и теплоте стих<отворения> «Искали дочь» (точно заглавия сейчас не помню) и др.

Реакция с ее кошмаром спугнула сладкие мечты воскресшего, казалось бы, для новой, яркой жизни восьмидесятника. Да и многих ли из наших художников, отдавших дань всеобщему подъему, не обескрылила реакция? А то, что именно Сологуб поддался ей одним из первых, — это так понятно!

В мечтах и сказках его душа цвела.
        В тоске туманной больных долин
Его подругой была ночная мгла...
        Она вплетала в его мечты
И зной, и холод — отравы злых болот,
        Очарованье без красоты!
Твои оковы никто не разорвет...

«Отрава злых болот» оказалась сильнее того нового, что успела внести в жизнеощущение Сологуба революция. Но она не вытравила из души поэта мучительной жажды искания выхода. И если прежде единственным выходом из смрадной передоновщины Сологубу представлялась смерть, то теперь, после революции, — и чем далее, тем более, — поэт... стремится уйти от неприглядной действительности в «чарованья сладких вымыслов».

Не в смерть, а в «вымыслы», в мечту, — это не одно и то же. Как велика, однако, разница и как далеко это от истинного, жизнеутверждающего творчества, — судить предоставляю читателю.

В попытке найти выход Сологуб решительно открещивается от быта (после того, как этот быт крепко стукнул по голове ныне растерявшихся романтиков-интеллигентов из деятелей революции и художников) и столь же решительно, хотя и не очень горячо, садится за свою «Творимую легенду». И созданная Сологубом новая действительность приятна уже тем, что поэт является в ней властным господином и хозяином. Так, напр., если казак (в новой действительности без казаков не обошлось) занесет над головой творца Легенды свою нагайку, последнему достаточно взглянуть в глаза казаку проникновенно и внушающе, и тот застынет с кверху поднятой нагайкой (см. конец 1-й части «Творимой легенды»» — «Навьи чары»). Действительность, как видите, совсем уж не такая плохая, как это старались представить некоторые критики.

Конечно, это правда, что, творя свою Легенду, Сологуб привнес в творимую действительность и кое-что из старой (как, напр., этих «тихих мальчиков», и эту старческую «наглядку» в сценах обдуманных ласк двух «социал-демократов», Триродова и Алкиной, и это, наконец, мучительство, восстановляющее перед нами образ Передонова), но злые критики забывают, что для «безрадостного гения» 80-х годов, расцветшего «вне светлых впечатлений», и этот выход был достаточно светлым...

Еще далее по пути эволюции от Передонова к Творимой легенде идет Сологуб в своей новой книге, так метко названной художником «Книгой очарований». Читатель не раскается, прочитав эти прелестные «новеллы и легенды», проникнутые действительным очарованием отравленной печалью, но и ищущей души. И самая идея книги, как ни далека она от подлинного жизнеутверждения, безмерно дальше и от мрачной философии умирания. Новеллы книги — это лучшее, что может дать от Передонова бегущий пессимист.

Жажда чуда — основной момент невыдуманной скорби, несознанный порыв всякого честного пессимизма. Поверь — и будет чудо, — говорит художник-пессимист своей последней книгой. Но — всей душой поверь, всей волей захоти. Отдайся весь мечте. Желай, желай, и страсть твоя спалит все грани, отделяющие жизнь от чуда. И скоро, — как когда-то верующим спутникам благочестивого рыцаря Ромуальда из Турени, — «из мглистой дали сверкнут тебе в глаза золоченые иглы дамасских минаретов, и под стенами этого славного города ты соединишься с другими отрядами крестоносцев...».