Росмер (Василий Гиппиус). ЛИРИКА СОЛОГУБА

Гиппиус Василий Васильевич

Знают ли у нас Сологуба? Конечно, быть может, нет имени более затасканного в газетах и разговорах в непременном соседстве с недотыкомкой и розгой. Но знают ли того Сологуба, который только отдаленно похож на автора кошмарных бытовых романов, Сологуба-лирика, одного из немногих в наши дни лирика до конца, лирика в каждом биении сердца? Публика не любит читать лириков, и это понятно: лирика пугает и гонит от себя далеко всех тех, кто в искусстве ищет неискусства под сладкой приправой. Этого-то доступного и удобоваримого неискусства не найдет в стихах Сологуба лицемерный читатель.

Есть и внешние причины малой известности лирики Сологуба. Его лучшие стихи до сих пор таились в совершенно забытых ранних сборниках и в несколько более известной книге, изданной «Скорпионом» в 1904 году. В период же победы модернизма и цветения собственной славы Сологуб выпустил только «Пламенный круг». Теперь этот недочет исправлен. «Шиповник» издает собрание сочинений Сологуба, где I, V и IX тома посвящены стихам.

К поветрию бездушного эстетизма Сологуб не причастен. Прославленные современники старательно делали стихи, исчерпывая в них все методы дурно усвоенного версификаторства прошлого и настоящего, располагали их по заранее готовым полочкам; здесь были и современность, и античность, и баллады, и эротика, и послания к «равным», и скромные предисловия, и гордые эпиграфы. И вдруг — белая обложка с простым черным веночком, наполовину белые страницы, стихи без заглавий. Белая, нищая книга... За скромным занавесом сцена без декораций, на ней единственный актер, единственное лицо, порою в маске, но не скрыты и под маской острые, воспаленные глаза. Он, единственный, поет о своей душе, иногда магической палочкой чертит смутный голубой узор, а за сценой не умолкает незримый оркестр. Стихи Сологуба — почти неукрашенная музыка.

И здесь совершается чудо. Поэт, от общей гонки за идеалом формы уединившийся во имя пения о своей душе, потому ему «нельзя не петь», находит новую, волшебную форму, конечно, свою, потому что, говоря о себе, непохожем на других, как запеть чужими звуками? Лирическое содержание всегда цельное, всегда свое, облечено в нежную и певучую плоть — это дает Сологубу право на первое место в современной лирике и на законное место в кругу наших больших поэтов.

Три тома стихов Сологуба неравны по достоинству и значению. Наибольшую ценность представляет первый том; в нем стихи, почти неизвестные большой публике. Здесь раскрывается нам душа поэта, которой жутко от жизни. Весь мир полон для нее страшных видений, все мы несвободны, мы во власти чуждой силы в глухом, страшном бою. «Неспокойно теперь, не ложись, не засни, подожди». «Нестерпим мне этот страх...» Страх, что откроется со скрипом дверь, ворвется внешний холод, и от него сожмется жуткая душа. Или солнце — лютый змей — опалит нежную душу — весенний цветок в пустыне.

И даже природа страшна «немыми угрозами», та природа, которую Сологуб, может быть единственный в нашей современной поэзии, чувствует и любит, любит тонко и болезненно. Его природа всегда ночная, сырая и жуткая, болотная, речная.

В этом сумраке, в этой жути рождается легкая, зовущая греза, золотая и далекая, как луна, невоплощенная и невоплотимая.

Страх и гнет жизни, томление о легкой грезе — вот двуцветная, может быть слишком несложная, первооснова поэзии Сологуба. Первая стихия привела его к кошмарной прозе, вторая — к мистическим легендам. Но совершеннейший синтез в стихах, где обе они «сплетены», но «не слиты».

Если нужны точные слова определений о первой книге Сологуба, эти слова — томление о голубой стране. На пути к ней нельзя не заблудиться («жестокая дорога!»), но тот, кто ищет иных путей и не найдет, пойдет ««дорогой скучно-длинною» и упадет на распутье — безвольный, неразумный,

А есть ли верный путь к той стране, где душа, охлажденная миром, найдет изначальное тепло?

Да, сон — первая и легчайшая ступень к голубому краю. То, что здесь только «мечталось дорогой», там воплощено, там «дороги, реки и чертоги в голубом краю», там кто-то уведет по этим дорогам, уже неложным.

А за ним, как новый, краткий путь, уже мечтается смерть. Кто вспугнут и охлажден жизнью, тому легко говорить о смерти с любовной и нежной улыбкой, стать ее рыцарем. И все же не в бегстве утоление той жажды, которая истомила душу, как Тантала. Греза — невоплотима, мир — заточенье, смерть — невеста, и все-таки душа хочет чуда здесь, чуда своего, только своего. ««Житие моего не прерву, до последней пройду все ступени». Желанное чудо — призрак, которого нет, но который должен прийти.

Вот он прошел, «словно облако над вершиной горы», вот в лесу мелькнул, оглянулся, исчез, вот — в открытой на миг калитке, или неслышный, темный, тихо стал за спиной. Вот — и чаще и ближе всего — во сне, ночью.

Но мучительная жажда задержать летучую радость, знать ее здесь рядом, родной и телесной, заставляет снова искать. Если нет ее в давнем вещем сне, глаза гладят в будущее. Но нет ее ни в «грядущих тайнах», ни в «прошлых откровеньях». Может быть, это — сон, который, носясь вне миров, никому не приснился. Глаза глядят в рассветную полоску неба, а новое утро приносит только новый холод.

В этом холоде стынущих грез и разлетевшихся призраков мерцает одно — еще уловимые, неложные, незабытые имена.

Всегда жуткая, душа и здесь не смеет. Ее ночные лепестки раскроются только там, только в голубом краю.

В голубой тишине, в небывалых мирах, в раю, имя которому Ойле, где льет бесстрастные лучи звезда Маир, где

Так разорваны навек Земля и Ойле, но разорванные встретятся снова, иначе нет путей к лазурному Лигою. А пути — пускай обманные — должны быть пройдены все. Переносясь «от безнадежности к желаньям», душа и здесь умеет хмелеть переходящими радостями, когда кругом ничто не пугает и не страшен ранний холод.

На последних страницах книги с большей полнотой и страстью вспыхивает любовь к земным видениям, больная любовь к больной природе — как раньше, лунной, росистой и вечерней. Это она отогреет озябшие лепестки сердца, и вдруг на влажных майских полях встанет милый призрак, почти тот же, почти телесный. Но душа, знавшая имена, теперь «того, что зажжется — не сумеет назвать». Внешнее прикосновение — снова тот же холод, душа снова жутко сожмется или согреется в привычном тепле — во сне, в природе, расплывется, претворится, станет сама своей природой.

Нужно было подробнее рассмотреть первый том Сологуба, потому что в нем с наибольшей яркостью очерчен тот круг настроений поэта, который повторен и в следующих книгах, в разных вариациях, более или менее удачных, но тех же по существу. По достоинству поэтическому первый том превосходит оба дальнейших, хотя отдельные страницы в них, может быть, совершеннее. Если начало первой книги окрашено жутью и тихой грустью, в начале второй звучит более трагично и остро мука недостижения. Если раньше поэт закрывал дверь от внешнего холода, уходил от пугающего мира в голубые края, теперь он вглядывается в мир, куда он брошен, вглядывается в горькой, безутешной муке.

Здесь все неясно, все нелепо. Земля — заточенье, воля к жизни — злая воля, «не хочет жизни Бог, и жизнь не хочет Бога». Дульцинея-Лилит сменена Альдонсой-Евой, царица красоты умрет от прикосновений земного гостя. Душа томится и бьется в роковом разладе, и вот по-новому окрашиваются мечтанья, и чары, когда-то нежные, сладостные и голубые, становятся безумными и грешными.

Возникают странные вестники, удушливые видения — Лихо, истомленные девушки, незнакомая нежить.

Вся воля к жизни претворена в мечты, весь мир — мечта, обман, и только смерть не обманет. Но надо жить, чтобы сгореть всем земным, чтобы личина земная, как и все другие, была изжита. Нужно жить в мире, но «свобода — только в одиночестве». Слышится снова голос призрака, голос того, о ком не знаешь, был ли, была ли это греза, четкая, как правда, или правда с неуловимостью сновидений. Слышится голос и только голос, даже имя забыто.

Неявленная здесь, она мелькает в чарах, живет в мечтою вызванном мире. «Я создал небеса и землю», создам и милый призрак.

От одиноких чар пути опять «к сочувствиям и перевоплощениям», опять — природа, опять цветет душа «ночными мечтами бездыханной вселенской души». Опять грезится светлое телесное счастье. Душа убаюкана, ей хорошо.

Новые звуки, новые маски, но та же сущность и в третьей, недавно вышедшей книге. Только с большей резкостью повторено: жизнь — метанье, чертовы качели, не утоляют и отравленные чары, от них в душе «противно-горькие осадки». Но как закон не нашей воли, исконная неизбежность, принято зло, очарованье без красоты.

Принята сладость мира, принята и боль.

Воспоминанием из первой книги мелькает «и зажечь не смею огня», безнадежным откликом — стон о чаровнице, о тайном друге, что разорвет сеть. Вот манит белый цветок — не она ли?

В жизни — покорность, забвенье. Душа опять помолодела, круг опять замкнулся. «Для тайной и высокой цели нам надо жить».

Пусть будет святая успокоенность, не нужно пытаться проникнуть за грани жизни.

Так замыкается последняя книга стихов Сологуба, но мы знаем, что это не конец, а предел. Будут опять метания и чары, холод и страх, сны и призрак. Пускай сейчас так звонко поется о легкой любви; сквозь личину Евы не раз забьется недоступная заря — Лилит. Душа опять останется одна в широком росистом поле и опять безнадежно крикнет:

Этими замечаниями и цитатами мне хотелось намекнуть на элементы поэзии Сологуба, которые делают его интереснейшим и значительнейшим из лириков современности. Но тайна власти поэта над читателями всегда в манере. Сологубовский стих намеренно скуп, порою вовсе лишен украшений, но эта строгость и простота чеканки — изысканная простота, это вольная или невольная близость к поэтам пушкинской плеяды. Кто любит Сологуба, знает его излюбленные формы — маленькие песеньки, в 8-12 стихов, иногда совсем коротенькие. Статистика механического ритма говорит о многообразии его ритмических фигур; к этому нужно прибавить звуковое очарование, неуловимую певучесть. Все это делает Сологуба большим мастером стиха, знающего волшебный дар сочетания звуков и слов. Тайна этого дара у него, как у всякого истинного лирика, неуловима и неразложима. Так, в двустишии:

Но кто любит Сологуба за его ранние, только недавно ставшие достоянием многих стихи, найдет в последней книге ущерб поэтического целомудрия и лирической выразительности. «На Ойле далекой и прекрасной» появились «голые девицы» и жатвенные машины. Мотивы, душевные и острые прежде, разливаются теперь сплошь и рядом вялыми, неговорящими, риторическими стихами.

Но здесь — «Лунная колыбельная». Здесь несколько вновь напечатанных прекрасных стихотворений, и всецело сологубовским, коротеньким, нежным, лунным кончается книга. Падает занавес, и за ним грезится не минутная маска, а горький и грустный лик большого поэта.