И. Джонсон (Иванов И. В.). СОЛОГУБ И ЕГО ПЬЕСЫ

«Всеми словами, какие находит, он говорит об одном и том же. К одному и тому же зовет он неутомимо».

Это — слова Сологуба из его знаменитого предисловия к «Победе смерти», хотя знаменито стало оно не этими словами, а другими, в которых он говорит об авторе этой трагедии, т. е. о себе: «Разве стихи его не прекрасны? Разве проза его не благоуханна? Разве не обладает он чарами послушного ему слова?»

Сколько насмешек и издевательств вызвал Сологуб таким самомнением, такой самовлюбленностью. Да и как же, помилуйте, удержаться от насмешки: сам себя человек публично расхваливает, сам себе выдает необыкновенно лестную аттестацию. Тут насмешка так законна, так соблазнительна, так, наконец, легка и общедоступна!

Но мне, должен сознаться, это смешным никогда не казалось — и продолжает не казаться. Мне кажется, что это не смешно, а очень красиво, потому что очень смело.

Конечно, молодым девицам приличествует скромность, — так принято и установлено. Но у нас не для одних молодых девиц скромность возведена в добродетель, а для всех считается обязательной. И пойти против этой обязательности — не шутка. Для этого потребна большая смелость, большая свобода духа. Как мало кто их имеет! Я не говорю о каких-нибудь наглых саморекламистах, о ничтожествах, наглостью стремящихся сделать себе карьеру. Таких, пожалуй, и немало. Но мало тех в этом отношении смелых, которые могут быть так смелы по праву.

Из таких немногих и Сологуб. В нем много внутренней свободы, много бесстрашия к тому, что о нем подумают и скажут. Он знает себе подлинную цену и смело выговаривает ее вслух. Принято это или не принято — какое ему дело!

И не младенец он, и не наивен: отлично, разумеется, знал он, что такая самооценка непременно вызовет насмешки. Как им не быть! Только его это, видно, мало смущает. Он смел, и в его смелости есть настоящая красота, как всегда она есть в смелости. Действительно смешна только ничем не оправдываемая претензия, но не та, которая оправдана. А сологубовская оправдана: стихи его действительно прекрасны, и благоуханная его проза, и обладает он чарами послушного ему слова...

Впрочем, все это так, попутно. Хотел же я, собственно, обратить внимание читателя на ту цитату из сологубовского предисловия, которую привел первою: что всеми словами он, по его же утверждению, говорит об одном и том же, к одному и тому же зовет неутомимо.

Кто настоящим образом думал над творчеством Сологуба, тот знает, сколько верного в этом самоопределении писателя. Всеми словами он всегда говорит то, что в «Победе смерти» говорит его Дульцинея: «Я жду короля и поэта, которые увенчают меня. Увенчают красоту, низвергнут безобразие. Отринут обычное и к невозможному устремятся».

К этому зовет он неутомимо, и еще говорит об одном: о безмерной власти любви над жизнью и над смертью.

О том же говорит, к тому же зовет и Сологуб-драматург в тех своих пьесах, которые собраны в вышедшем недавно VIII томе собрания его сочинений.

И первая здесь — его лучшая пьеса, трагедии «Победа смерти», которая передает историю прекрасной Альгисты.

Альгиста, служанка принцессы Берты, при помощи своей матери Мальгисты занимает путем коварного обмана место принцессы, только что повенчанной с королем Хлодовегом, выдает себя за нее и добивается ее изгнания. Но через десять лет Берта возвращается со своим сыном Карлом, зачатым от Хлодовега перед изгнанием, и изобличает самозванку. Король придает Альгисту жестокой и позорной казни. Но она любила короля безмерно и бескорыстно, такою любовью, которая переживает и смерть. И, мертвою, она является и зовет короля за собою. Она молит его оставить корону и идти за нею, обещает открыть ему счастливый и вольный мир, где нет владык и рабов, где легок и сладок воздух свободы. «Иди за мною, — говорит она ему, — со мною иди к жизни, только со мною жизнь, — а там, где цепенеешь ты, король, в безумии своей короны, в своей кровавой мантии, — там смерть». Но король — слишком король и слишком мало человек, он отвергает этот зов великой любви и окаменевает в вечной неподвижности застывшего сердца, в вечной смерти.

Так создает Сологуб пьесу из предания о королеве Берте Длинноногой, матери Карла Великого. Но пользуется он этим преданием в своих особых целях, меньше всего стремясь воскресить историю. Нет, он не только не стремится к этому, а, наоборот, даже заменяет короля Пепина королем Хлодовегом, — для того, как сам поясняет в примечании к пьесе, «чтобы оторвать эту трагедию от истории и даже от легенды, которая завязывается несколько иначе и кончается не совсем так, как у меня»! И отрывает потому, что хочет воспользоваться легендой для своих особых целей, сказать ею то, чего она не знала и чего в ней не было.

Что же именно?

А вот то самое, что говорит в цитированных выше словах его Дульцинея: что надо увенчать красоту и низвергнуть безобразие, отринуть обычное и устремиться к невозможному.

Отвратительна, пошла, по Сологубу, действительность эта, как он где-то выражается, «предметная жизнь предметного мира», или « бабища румяная и дебелая», вся полная передоновщиной. В мечтах можно уходить от нее в иное бытие за могилой, на прекрасную звезду Ойле, озаряемую благостными лучами иного солнца, не нашего злого дракона, а благословенного солнца Маир. Но мечтою же, творческой мечтою, можно, верит Сологуб, преобразить и нашу теперешнюю жизнь. Для этого надо всю ее напоить красотой, для этого надо превыше всего возлюбить красоту — и ее одну. Возлюбить так, как возлюбил ее печальный рыцарь Ламанча, своей яркой мечтой преобразивший для себя грубую крестьянскую девку Альдонсу в прекрасную Дульцинею Тобосскую. Дон-Кихот — безумец, полусумасшедший, маньяк, галлюцинат: таков он для пошлого здравого смысла толпы. А для иного смысла — эта выдуманная, мечтою созданная Дульцинея, — она только и есть настоящая реальность, Альдонса же только досадный призрак, который нужно рассеять, только маска, которую нужно снять, чтобы под нею открылся светлый лик Дульцинеи. Это чудное преображение может сделать мечта, окрыленная любовью, но еще не научились люди так любить и так мечтать. Такую мысль свою раскрывает Сологуб в «Победе смерти» и в прологе к ней, столь оригинальном, своеобразном, так красиво-смело написанном, называющемся «Змеиноокая в надменном чертоге».

В прологе главным действующим лицом и является Дульцинея, воплощение непризнанной, неузнанной людьми истинной красоты. «Они, — говорит Дульцинея, — заставляют меня ходить к источникам мертвой и живой воды, и когда я приношу наполненные ведра, они говорят, что эта моя вода не годится для питья. Они заставляют меня мыть ею полы, а меня бьют за то, что я приношу им воду горькую и терпкую. И не знают, что полные ведра сладкой воды я приношу им».

Слишком нетрудно расшифровать эти слова Дульцинеи. Только истинная красота, брызнув на мир мертвою и живою водой, может пробудить его к новой, прекрасной жизни. Но не понимают этого люди, и сладкую воду красоты считают горькой и терпкой, годной лишь для чего-нибудь вроде «мытья полов», как и самую красоту не могут признать верховным началом жизни, а отводят ей лишь второстепенную, служебную роль.

А между тем стоит лишь Красоте-Дульцинее дать королю «малый дар» — амулет, как он уже ощущает что-то совсем новое и блаженное: «Все легко и все свободно становится вокруг меня. Легкая, такая легкая жизнь! Легкая, такая легкая смерть! И сладким сном становится все предстоящее. Золотым сном».

Но это ничему не научает короля, ничего не открывает ему. Он видит перед собой только Альдонсу и не признает в ней Дульцинеи, хотя и знает, что она та самая, которую «безумец называл сладким именем Дульцинеи, милой очаровательницы, прекраснейшей из дев на земле». Но то был «безумец», а ни король, ни поэт, к которому взывает потом Дульцинея, отнюдь не поражены таким священным безумием. Они слишком здоровы, и потому глаза их не видят и не постигают ничего за оболочкой обыденного... И тщетно молит Дульцинея поэта: «Воспойте меня, господин поэт, и тогда король меня увенчает. Воспойте меня, милый поэт, и тогда юноша меня полюбит. Воспойте меня, милый и прекрасный поэт, и тогда для всех откроется мое настоящее имя».

Поэт так лишь умеет ответить ей: «Вы самозванка. Настоящая Дульцинея живет в надменном чертоге. Она не таскает тяжелых ведер. На ее ногах — атласные башмачки, шитые жемчугом».

Только такую, приодетую, приукрашенную красоту способен признать за подлинную даже и поэт... Но может быть, здоровая, юная любовь открывает глаза на истинную красоту? Увы, и юный паж Дагоберт, готовый отдаться любви Дульцинеи, не считает ее за таковую, хотя и согласен называть ее, как ей угодно, ибо, мол, его от этого не убудет.

И вот — «опять не увенчана, не воспета, не полюблена истинная красота этого мира, очаровательница Дульцинея в образе змеиноокой Альдонсы. И великая во мне усталость, — говорит Дульцинея, — и великая тоска». И все-таки продолжает Дульцинея стремиться к тому, чтобы мир был пронизан, напоен ею, расцвел и жил ею. «Неутомимая, буду стремиться к тому, — продолжает она, — чтобы увенчана была красота и низвергнуто безобразие. Неустанно, в разных образах явлюсь поэту, любовнику и королю. Воспой меня, — скажу, — полюби меня, увенчай меня, Иди ко мне, иди за мною. Только я жила в жизни и в смерти, только во мне жизнь, только мне последняя победа... Победа ли жизни, победа ли смерти, но победа будет моя».

В трагедии « Победа смерти» Дульцинея принимает образ рабыни Мальгисты и дочь свою Альгисту посылает на великий подвиг, на исполнение своего вечного замысла. И смерть здесь одерживает победу: Смертью побеждает Любовь, — «Любовь и Смерть — одно». Но ведь остается еще и другое равенство: Красота и Жизнь — одно, ибо, как мы сейчас слышали, — «только во мне жизнь», — говорит Дульцинея. И в трагедии побеждает она же, потому что — победа ли жизни, победа ли смерти, — все — ее победа.

Так ли оно вообще, об этом можно спорить, но это так — с точки зрения всей сологубовской философии, и в своих пьесах Сологуб главным образом говорит о предустановленных завязках и развязках, на две вечные темы: любви и смерти.

К ним, впрочем, надо присоединить и третью его тему — красоту, т. е. преображение ею жизни. И можно сказать, что в сологубовских пьесах роль «действующих лиц» играют, в сущности, не лица, а именно субстанции: Любви, Смерти и Красоты.

Двум первым субстанциям посвящена его трагедия из мира античных преданий — Дар мудрых пчел». В pendant к его «Победе смерти» ее можно бы назвать «Победой любви», но можно также — и «Победой смерти». В ней Лаодамия, жена царя Протесилая, первым павшего под стенами Трои в великой войне греков из-за Елены, силою своей неутоленной любви и своей неутешной скорби выманивает у Персефоны и Аида позволение своему мужу выйти на краткий срок из царства смерти. И Протесилай приходит, и длится отмеренный Аидом блаженный час его любви с Лаодамией, пока Гермес не уводит его обратно уже навеки. Разгневанный отец Лаодамии Акаст, желающий вновь выдать ее замуж за Протагора, бросает в костер статую Протесилая, последнюю радость Лаодамии, искусно вылепленную из «дара мудрых пчел» юным ваятелям Лисиппом. Но вместе с воском статуи тает и жизнь Лаодамии, и уходит она к тому, кого так безгранично любила, в молчаливое царство великого Аида.

Великолепно, с глубоким знанием античного мира и даже отчасти с соблюдением форм античной трагедии, написана эта пьеса, но и в ней Сологуб остается Сологубом, пользуясь и ею для того, чтобы высказать свои заветные идеи. Здесь Афродита, принимающая вид Ниссы, старой рабыни Лаодамии, говорит о себе Лисиппу: «Я — любовь, я — роковая, я — Афродита-Мойра. Безрадостно и пустынно томился древний Хаос, и не было ничего в мире явлений, и вечные тосковали матери в довременной своей могиле, скованные ледяным сном. Но в холодном сердце Хаоса, которому дают мудрецы имя Логоса, возникла Я. И, умирая, умер бессильный, истлела безумно искаженная личина, и проснулись вечные, и зажглись неисчислимые молнии изволений и устремлений. И все, что было в творчестве божеском и человеческом, все из Моего возникло святого лона, все Мною рождено, все во Мне только дышит, все устремляется Мною и ко Мне».

И вот, она, мирами владеющая, первая из верховных Мойр, обрекла Лаодамию на великий восторг Любви, побуждающей Смерть, на сожжение в блаженном пламени страдания и Любви. И у трупа Лаодамии ее подруги говорят среди воплей и слез: «Плачьте, плачьте о милой Лаодамии, но с плачем соедините и великую радость, и славьте, славьте небесную очаровательницу, роковую Афродиту! Слава, слава тебе, Афродита! Над смертию торжествуешь ты, небесная, и в пламенном дыхании твоем тает земная жизнь, как тает воск ».

Такова победа любви над смертью, или, если угодно, победа смерти, ибо, ведь, — как в заключительных словах трагедии «Победа смерти» говорит таинственный «бесстрастный голос», — «Смертию побеждает Любовь, — Любовь и Смерть — одно...»».

Могучей силой побеждает торжествующая Любовь и в маленькой двухактной пьесе «Любви». Но здесь Сологуб касается очень скользкого места...

Еще сравнительно молодой сорокачетырехлетний человек Реатов, только что овдовевший, имеет взрослую дочь. Он — моряк, последнее время несколько лет не жил с семьей, и дочь, Александра, без него стала взрослой. Возвратившийся Реатов застает ее уже невестой некоего Дунаева и отбивает ее у жениха, потому что сам любит ее не родительской любовью... Оказывается, впрочем, что Александра — не дочь Реатовых, а приемыш, — так, по крайней мере, заявляет ей Реатов.

Говорят, что как нет запретных областей для науки, так не должно их быть и для искусства. Это, вообще верное положение, все же не может быть совсем без исключений. Запретным, по-моему, должно оставаться для искусства то, что эстетически омерзительно. А тема, затронутая здесь Сологубом и совсем не разработанная им психологически, омерзительная для нравственного чувства, является такою же и для эстетического. Тягостным остается впечатление, когда ее касаются даже в такой трактовке, как Шелли в своей трагедии «Ченчи». Есть провалы и бездны греха, ни в каком случае не обольстительные, не чарующие, а отталкивающие, претящие одновременно и нравственному, и эстетическому чувствам. И кажется, словно бы эти чувства запротестовали и в самом Сологубе, и он пошел на уступку им: сделал так, что Александра оказалась не дочерью Реатова. Но ведь в сущности, это малодушная уступка, и чем ее делать, не лучше ли было вовсе не касаться такой темы и не писать этой пьесы? А мощь настоящей любви можно было демонстрировать и на другом случае. «Любовь, — говорит здесь Сологуб, — не знает преград и запрещений, любовь на все дерзает, все смеет. Кто любит, тот силен, как Геркулес, — он рад нести на своих плечах мир, заключенный для него в возлюбленной. Кто любит, тот гениален, как Шекспир, и дело любви — творческое дело. Кто любит, тот безумец, маньяк и бешеный в одно и то же время: одна мысль сжигает его мозг, один образ царит над его душою, и все сокрушает непреодолимый ураган его неистовых желаний».

И ураган любви Реатова действительно в одну минуту сокрушил и жениха Александры, и ее чувство к нему и вызвал в ней как бы одним взмахом ответное чувство к самому Реатову, так что Александра, все еще определенно не зная, дочь ли она ему или нет, на его вопрос: «Любишь ли ты меня? Хочешь ли быть моею?» — отвечает: «Да». Но если любовь не знает преград и запрещений, если она все смеет, так чему заплатил дань Сологуб, заставив Реатова заявить, что Александра — не дочь ему?..

Пьеса «Ванька-ключник и паж Жеан», состоящая из тринадцати двойных картин, показывает нам, как облагораживаются формы жизни, когда в них есть элемент красоты. В этой, так сказать, «двухколейной» пьесе по обеим колеям идет, в сущности, одинаковое содержание. В одной — Ванька-ключник делается любовником княгини и разбалтывает об этом в пьяном виде; князю доносят о бесчестии, он велит казнить Ваньку; но княгиня подкупает палачей, которые Ваньку отпускают, а вместо него казнят случайно подвернувшегося татарина. В другой — аналогичная история с пажем Жеаном и графиней. Одна сущность — только в разных формах. Но как благодаря формам преображается и сущность! Автор простыми приемами, но с удивительным мастерством сумел представить это с неотразимою убедительностью, он сумел показать, как повышается, утончается, поэтизируется сущность, раз она проявляется в высших формах жизни.

Драматическая сказка «Ночные пляски» говорит о грядущем преображении жизни творческою мечтой. Об этой пьесе мне уже приходилось говорить при ее первом появлении в печати, и здесь я могу лишь в главном повторить то, что сказал по ее поводу раньше. «Драматического» в собственном смысле в ней ничего нет. Это — шуточное «действо» с сатирическим оттенком, давшее автору возможность проявить большую резвость фантазии. В сказочном царстве короля Политовского, среди обычных для сказочной эпохи лиц, фигурируют и марксисты, и трудовики, и хулиганы, и даже Малявинские бабы, имеются разные ссылки на современность, и все это вне внутренней связи с содержанием сказки, а просто так, для потехи.

С Сологубом нередко бывает так, не в одной этой сказке. Например, в предыдущей пьесе «Ванька-ключник и паж Жеан», развивающейся в средневековую эпоху, когда Жеан отказывается от приглашения веселых девиц идти с ними в трактир, одна из них бросает ему: «А, не хочешь! Ну и оставайся один, косней в своем индивидуализме. А у нас — веселая соборность!»

Похоже на то, как будто Сологубу надоедает творить серьезно и вдруг приходит ребячливое желание высунуть перед читателем язык...

Содержание сказки сводится к тому, что король Политовский на пиру делится с гостями своей печалью: его двенадцать дочерей ни за что не хотят замуж, а, кроме того, каждую ночь неведомо куда уходят. Гости дают королю разные советы, все малопригодные, и только юный поэт берется узнать, где бывают королевны в таинственные ночные часы. Это ему и удается. Он открывает, что королевны ходят в подземное царство к заклятому королю и пляшут перед ним пляски. В награду за раскрытие тайны поэт получает руку одной из королевен по своему выбору.

Мысль автора раскрывается в третьем действии. Заклятое царство — это царство красоты, гармонии, совершенной жизни.

Оно заклято для людей нашей бедной, жалкой земли с ее пошлой жизнью.

Только поэт даром своей божественной интуиции может проникать туда и приносит нам оттуда золотые цветы, из которых исходит вечный аромат творимой красоты, — выносит их «из мира сладкой сказки в свет земного дня».

Король заклятого царства говорит королевнам:

Для Сологуба земная жизнь — жизнь в масках. Они спадают только в царстве мечты и красоты, где показываются настоящие святые лики человеческие, и творятся те ласки-сказки, которые для него действительнее земной действительности. Человек, хотя бы лишь через откровение поэтической интуиции познающий «таинственную весть» прекрасного мира мечты, только ее и должен осуществлять в бедном земном мире, который может быть преобразован откровениями красоты, приносимой искусством. И повелитель прекрасного царства мечты такими словами напутствует поэта, уносящего с собой из его царства золотой цветок таинственного края и сияющий бокал с вещею надписью — «Люби Меня»:

Поэт прочел это начертанье на кубке, и королевны говорят ему:

«— Но, поэт, понял ли ты его?

— Поймешь ли его когда-нибудь?

— Но сохрани его, поэт!

— Передай новым поколениям этот золотой цветок и этот кубок с начертанием вечной заповеди».

Не всегда и поэт сознательно понимает красоту и служит ей. Тот поэт, который фигурирует в прологе к «Победе смерти», даже вовсе не принял прекрасной Дульцинеи и отверг ее. Но истинный поэт всегда является апостолом красоты и возвещает о ней миру. Понимает он или нет начертанье золотого кубка красоты и мечты, — он несет его в мир, как всем своим творчеством несет его сам Сологуб...