И. Розенфельд. Ф. СОЛОГУБ

У Сологуба есть прекрасная легенда: «В старину жил храбрый и непобедимый рыцарь, — рассказывает Сологуб, — которому удалось победить смерть. Посадил рыцарь ее в темницу и учинил над ней суд. Смерть не оправдалась, предоставив жизни говорить за нее, и увидел рыцарь — стоит возле него жизнь — бабища дебелая и румяная, но безобразная. И стала она говорить такие скверные и нечестивые слова, что затрепетал рыцарь и поспешил отворить темницу».

Так обстояло дело с рыцарем. Перед Сологубом смерть даже не оправдывается; она улыбается ему и манит его «блаженством безграничного забытья». Смерть — владычица дум его. И ее рыцарь смерти, Сологуб, мечтает победить всю грязь и пошлость «бабищи дебелой и безобразной». В смерти — красота, правда и свобода. О желанной и милой смерти мечтают все любимые герои Сологуба, дети. «Она освобождает, и обещания ее навеки неизменны. Нет на земле подруги, более верной и нежной, чем смерть, уж она-то не обманет», — вкладывает автор в уста мальчика Вани, подговаривающего Колю к самоубийству. Еще не успевшие попасть в липкие и грязные объятия «бабищи дебелой», но уже чующие ее отвратительное дыханье и роковую необходимость ее ласк и лобзаний — тихие мальчики и грустные девочки мечтают о смерти, как спасительнице. Как хорошо, что есть она, смерть-освободительница, — восклицает мальчик в «Земле земное»... «И длилось, убегая и сгорая, время в сладостное крушение милых мгновений, и казалось Егорке, что забрел он в "неведомые страны"». Так умирает Егорка в « Каплях крови» под побоями озверелой и одичалой матери. Без страха и без мук, кротко и радостно, тихие мальчики отходят от серой, злой и плоской жизни и сладостно переходят за таинственную грань ее.

Липкой грязью и гнусной пошлостью представляется автору «Мелкого беса» жизнь. Недотыкомка вертит и крутит всей жизнью. Грязная, вонючая, бесстыжая, неуловимая и неуязвимая, она творит «погибельный круг». Вся жизнь в ее власти. Красота — иллюзия.

Правда — мечта, Счастье — мгновение. «И только хочешь схватиться за прекрасную минуту, — говорит Логин в "Тяжелых снах", — и нет ее — умерла она». Сама жизнь не в состоянии победить ужас и бесцельность свою. Вся жизнь, весь мир представляются Сологубу «порочным кругом», бессмысленной игрой. Жизнь, мир и люди — зыбкие тени, игра в руках недотыкомки. Засмеется леший, запляшет русалка, и загогочет морока, а во главе восседает дьявол. Над всяким протестом он издевается, над всякой борьбой он хохочет и визжит, и в ответ гнусно придумывает уродливые, им же слепленные хари. Всю страстную веру, все муки измученной души, все зовы дьявол-недотыкомка уничтожает и убивает в корне одной своей безобразной насмешкой. Дьявол овладел жизнью, в борьбе он победил и в Передонове торжествует победу, — для пантеиста Сологуба, космическую победу. Счастье борьбы Сологубу не знакомо. Растерянность и покорность року преобладают во всем его творчестве. Редкие слова бодрости и свободы:

Сологубовские герои либо, отчаявшись, бросаются в круговорот загрязненной и прогнившей жизни и с паучьей цепкостью грызут все сладости мгновений, либо спасаются от гнусной пошлости «бабищи дебелой» забвением мира и тем, что люди смертью зовут, либо только и делают, что чураются колдований дьявола-недотыкомки. За последними идет и сам автор: «Чур-чурашки, чурки-болвашки, буки-букашки, веди-таракашки, чур меня, чур меня, чур, чур, чур, чур-перечур-расчур».

Растерянность и сознание рокового свершения грядущих событий проходят через все творения Сологуба. Вызова судьбе в них нет. Покорность — вот преобладающая черта сологубовских героев. А сам автор только и делает, что чурается и спасается вымыслом, мечтой он спасается от «бабищи дебелой» в страну Ойле, творя легенду за легендой. Земля Ойле таит в себе святую любовь, чистую красоту и забвение земного, — вечный мир блаженства и покоя, вечной свершившейся мечты. Совершать путешествие, наезжать в страну Ойле для Сологуба не представляет особых затруднений, и зачем отказать себе в таком невинном удовольствии. Конечно, против путешествий никто ничего не имеет, но когда подобное путешествие предпринимается, как это делает Сологуб, с целью спасения от разгула и кошмара «бабищи дебелой», то невольно спрашиваешь: зачем именно Сологубу-солипсисту, отрицающему конкретность мира и утверждающему ««мир — мое представление», создавать дурные представления, а потом от них спасаться? «Я — Бог таинственного мира», — скромно сообщает нам Сологуб в «Книге совершенного самоутверждения»*.

«...И если были кумиры — и будут, это я играл кумирами, играя, создавал и разрушал их, и забавлялся созданием могущества и всемогущества, на высочайшие престолы возводил я создания моей мечты и, падши, кланялся им». Не проще, казалось бы, при таком всемогуществе совсем не создавать кумира «бабищи дебелой» и не возводить «идеал содомский» на высочайший престол всемогущества недотыкомки — хозяина жизни? Тогда спокойно застывающему в блаженстве нирваны Сологубу не надо было бы затрудняться путешествиями в страну Ойле. Но в том-то и дело, что, когда Сологуб живописует все прелести «бабищи дебелой», он изображает не мечту, не представление, а конкретную, живую действительность, от которой спасаться одним «вымыслом» как будто наивно. С какой правдивой, достойной Гоголя, кистью Сологуб рисует в «исповеди» бабищи дебелой — в «Мелком бесе» всю наготу и отвратительность передоновщины... С какой беспощадной злостью он бередит всю гадость и показывает все изъяны, все изгибы передоновских душ!

В Передонове автор выводит и показывает всю гнусную сущность, всю липкую грязь недотыкомки-жизни. Плоские и серые, грязные и смердящие герои «Мелкого беса» с паучьей цепкостью хватаются и грызут сладости мгновений. Беспомощно, зло и трусливо пакостят друг другу и загрязняют все источники, с которыми соприкасаются их нечестивые уста. Особенно удается Сологубу рисунок «души наизнанку», всей бредовой стороны похоти, и визга, пляски, хохота, разгула сладострастия и вожделения. Когда Сологуб изображает восторги сладостных и страстных веселий, утонченную чувственность и «сладостные утехи», «благоуханные утехи» одиноких и странных, то он по силе и глубине психологического проникновения напоминает автора «Братьев Карамазовых». Но, к сожалению, Сологуб часто впадает в грубый рисунок плоских извращений, пошлых и крикливых тонов обыденного разгула. Подобные диссонансы сильно портят всю мелодию сологубовской поэзии.

Сологуб, бесспорно, поэт антирелигиозный. В его творениях безверие царит безраздельно. За неверующими Передоновым, Логиным, Триродовым стоит сам автор со скептической улыбкой и хитрым подмигиванием. Вся жизнь представляется ему игрой бесцельности, а мир «погибельным кругом». Даже спасительница смерть верующему в перевоплощение личин Сологубу должна представляться фокусом и издевательством в руках дьявола, который то рыцаря превращает в самую обыкновенную дворняжку, то эту дворняжку — в талантливого философствующего поэта. В «Личинах переживаний» автор вспоминает свои перевоплощения. Он помнит себя Фриной в Афинах, мучеником в Риме, рыцарем и собакой седого короля в средние века, а случается, что и простой дворняжкой:

От своего безверия Сологуб сам часто содрогается. Ощущение ужаса перед властью недотыкомки и бесцельностью ее игры часто охватывает его, и в такие минуты он поднимается над явью и забывается в творимой легенде царства красоты и гармонии.