А. Вергежский (А. В. Тыркова-Вильямс). ТЯЖЕЛЫЕ СНЫ

А. Вергежский (А. В. Тыркова-Вильямс)

Грезы и действительность, явь и сон, переживаемое и мнимое, непрерывно сплетаются на страницах этой книги, где уже чувствуется уверенная рука будущего мастера слова.

Ф. Сологуб начал этот роман почти юношей, 26 лет тому назад, и писал его целых 11 лет. Потом напечатал в 1895 г. в «Северном вестнике», единственном тогда прибежище свободного искусства, которое связывало столько ожесточенных и упрощенных нападок и насмешек.

Теперь дорога расчищена и перед художеством, и перед художниками. Это особенно ясно должен ощущать Сологуб, переживший такую долгую, такую тернистую борьбу с замалчиванием и непониманием. Его, положим, сейчас нелегко понять, но во всяком случае его признали, его подняли на ту высокую площадку известности и популярности, где так долго безраздельно царили писатели, резко несходные с ним и по манере, и по стилю, по всему писательскому складу.

Это произошло не потому, чтобы он изменился, а потому, что изменился читатель. За эти двадцать пять лет Ф. Сологуб остался все тем же Ф. Сологубом. Его первые книжки стихов, его первый роман звучат теми же мотивами и настроениями, которые мы слышим в его теперешних песнях. Есть больше умелости, стих стал еще прозрачнее и звонче, темнее легли глубокие черные тени, устойчивее и высокомернее стало безнадежное отрицание жизни, но главное ядро художественной индивидуальности со всеми ее внешними и внутренними особенностями осталось то же. И в «Тяжелых снах» эта непрерывность его творчества особенно выпукло сказывается.

Психологические и стилистические тонкости, реализм, сливающийся с символизмом, картины природы, вырастающие из души героя, точно сросшиеся с ней, — все это заставляет забывать, что роман написан так давно, в то время, когда плоский натурализм был своего рода писательской нормой, нарушать которую позволялось только признанным. И жаль, что для последнего, только что вышедшего издания, Ф. Сологуб нашел нужным вновь пересмотреть и исправить роман. Он не только вставил сцены и отрывки, когда-то выброшенные цензурой, но изменил слова, их расстановку, слог, подгоняя его к современности. Сличая оба издания, на каждом шагу натыкаешься на такие поправки.

Вряд ли это правильно. Несмотря на то, что писательская индивидуальность Ф. Сологуба так рано кристаллизовалась, все-таки юность оставила свой отпечаток на первом романе. И его надо сохранить во всей его свежести. Ведь молодость неповторима, даже для писателя.

Местами эти поправки носят безвкусный характер. Зачем вставлять «всечеловеческую» дерзость вместо простой дерзости? Зачем банальную, оклеенную уродливыми обоями комнату героя обращать в какой-то стилизованный покой с модными холщовыми занавесями?

Зачем милую, загорелую Нюту обращать в Анну? Уж очень это напоминает Ларину, которая из вежливости «звала Полиною Прасковью».

Это, конечно, мелочи, но кому, как не художнику, знать им цену.

О больших вставках судить трудно, трудно определить, являются ли они новинкой или только восстановлением первоначального текста. Скорее последнее, так как эти сцены, в особенности резкие беспощадные картины мелких и грустных провинциальных нравов, вряд ли родились позже. Очень уж они цепко сплетаются с ходом романа.

«Тяжелые сны» близки к «Мелкому бесу»». Между ними существует несомненная преемственность и в мыслях, и в форме. Это две крупные ступени той внутренней лестницы, по которой, то поднимаясь, то опускаясь, движется душа писателя. Но «Мелкий бес» подобраннее, в нем нарастание внутреннего обвала, засыпающего грязью и мусором и без того грязную душу Передонова, построено с редкой последовательностью и яркостью. В «Тяжелых снах» еще нет этой цельности, этого уменья стянуть все события и всех людей в один плотно завязанный узел.

Центральное лицо, учитель Логин, мечтатель, брошенный в тину маленького провинциального городка, нарисован полутонами. Он больше думает, чем действует, и в этих думах, в этом постоянном, напряженном тяготении к сложному, жуткому, таинственному, уже слышны предчувствия теперешних стихов Ф. Сологуба. Здесь чувствуется столько личного, сколько ни в одном из позднейших произведений этого писателя, точно кокетничающего теперь своей замкнутостью.

«Мы слишком рано узнали тайну — и несчастны. Мы гнались за призраками. Мы живем не так, как надо, — мы растеряли старые рецепты жизни и не нашли новых», — грустно говорит он любимой девушке.

Это чувство непричастности и промежуточности между двумя эпохами наполняет Логина тоской, клубит в его душе какие-то темные и жуткие грезы, которых он уже не может ни победить, ни отогнать. Но иногда, точно молния, прорезает его мятущуюся душу блаженное чувство связи с бесконечностью.

«Были в жизни проникновенные минуты, когда казались легко разрешимыми все вопросы бытия, такие грозные, так мучительно непонятные в другое время. Он сознавал себя воистину слившимся с этим миром, который переставал быть для него внешним, — и минута была полна для него, как вечность».

Если мы проследим шаг за шагом дальнейшее творчество, тогда мы увидим, что эта слиянность вспыхивает все реже и реже, а тяжелые сны давят все беспощаднее.

Уже в первом романе они застилают не только главного героя, но и других более эпизодических лиц. Рядом с любовью Логина к Нюте развертывается кошмарная, кровосмесительная любовь зеленоглазой Клавдии. И она, и ее мать, и их общий любовник написаны с беспощадной, жесткой отчетливостью. Ночные сцены, где безумие ласки сплетено с безумием страха и стыда, производят потрясающее впечатление. Все это кружится в таком вихре, что читатель так же, как и несчастная Клавдия, не может уже отделить, где явь и где призрак, порожденный укорами совести и тоской.

Удушливый туман сплетен, гнусностей, наговоров, злобы и клеветы, застилающий весь город, особенно едко сгущается вокруг Логина. Бытовые картины, типы мелких и крупных негодяев, распоряжающихся жизнью провинциального города, написаны в той же своеобразной и красочной манере, как и городок в «Мелком бесе». Даже злая недотыкомка, неуловимая и всесильная, уж вьется около героя.

«Пыльные столбы все плясали вокруг него, и рядом с ним засияла назойливая улыбка, сверкнули лукавые глаза и потухли. Пылью рассыпалась привидевшаяся внезапно знойная серая морока, но что-то коварное было в ее появлении. Логину стало грустно».

В «Тяжелых снах» она только раз промелькнет, чтобы позже, в «Мелком бесе», всем завладеть, все заполонить. Оно и понятно. Передонов сам похож на нее, сам только маленький и ничтожный бес. Другое дело молодой и зыбкий, как море, Логин. Он умеет мечтать и искать, падать и тосковать, вспыхивать ясной радостью и томиться жуткостью дерзаний. Его лирика проходит через весь роман, красит его. Этот Чайльд Гарольд, заброшенный судьбой в захолустную русскую гимназию, близок и понятен душе утонченного современного человека. Оттого «Тяжелые сны» не душат вас угрюмой безобразной безнадежностью, которая заливает все и всюду в «Мелком бесе», где нет людей, а только одни рожи, как говорит Тюха у Л. Андреева.

Здесь любовь Нюты и Логина вся розовая, без грязных пятен, без холодной усмешки, без сладострастия жестокости, вся полна глубоко человеческих радостей и колебаний. Хотя и у Логина иногда вспыхивает «жестокое желание мучить кого-нибудь слабого» и «наслаждаться муками», но он «сурово тушил в себе это желанье, и тогда Нютины глаза улыбались ему».

Позднейшие герои Ф. Сологуба уже не душат в себе темных, злых влечений. Призрачность и безумие всех желаний и всех стремлений все отчетливее выступает в его стихах.

Недаром он кончает свой первый роман недоверчивой улыбкой над мечтами своих героев.

«Итак, все идет по-старому, как заведено, и только Логин и Нюта думают, что для них началась новая жизнь».

«Тяжелые сны» — это своеобразная дань молодой мечтательности, идеализму, которого мы уже не найдем ни в драмах, ни в новеллах, ни даже в стихах теперешнего Ф. Сологуба-колдуна.