В. В. Вересаев. Ф. К. СОЛОГУБ

 

450

 

 

 

Воспоминания В. В. Вересаева о Федоре Сологубе открывают новые, во многом неожиданные и весьма примечательные страницы в творческой биографии двух выдающихся писателей конца XIX–начала XX в., не схожих по своим общественно-политическим убеждениям и эстетическим взглядам, принадлежавших к противоборствующим литературным направлениям своего времени.

«Нас с Вами сближает то, что мы почти в одно время начали нашу литературную работу. Но различны были именно наши пути, как различны светлая дорога и темная (моя) тропа», — писал Сологуб Вересаеву в декабре 1925 г., поздравляя его с 40-летием творческой деятельности.¹

Почти сверстники — «восьмидесятники», они пришли в литературу разными дорогами. Викентий Викентьевич Вересаев (наст. фам. Смидович; 1867—1945) — сын врача-общественника (из дворян), обучался на историко-филологическом факультете Петербургского университета (закончил его кандидатом исторических наук), затем — на медицинском факультете в Дерпте. Во время эпидемии 1892 г. заведовал холерным бараком на юге России, в 1894 г. поступил на работу в Боткинскую больницу в Петербурге, в 1901 г. был уволен по подозрению в связях с социал-демократами и выслан под надзор полиции в родную Тулу (на квартире Вересаева проходили несколько заседаний Тульского комитета РСДРП).²

Его первая повесть «Без дороги» (1895) была привечена Н. Ф. Анненским в «Русском богатстве», тогда же он стал посещать «Четвер-

 

 

451

 

В отличие от Вересаева, Сологуб (Федор Кузьмич Тетерников; 1863—1927) получил скромное среднее образование в Учительском институте («кухаркин сын»), затем десять лет (1882—1892) служил народному просвещению в глухой провинции (в Новгородской, Псковской и Олонецкой губерниях); его вхождению в литературный мир предшествовали годы упорного самообразования. По возвращении в Петербург он сблизился с редакцией «Северного вестника» (с 1891 г. издавался Л. Я. Гуревич и А. Л. Волынским при ближайшем участии Н. М. Минского); журнал, объединивший силы «новой литературы», систематически подвергался критическому обстрелу со стороны «Русского богатства». «Полемические удары Михайловского на долгие годы вывели из строя и сделали форменным литературным изгоем критика “Северного Вестника” А. Л. Волынского», — вспоминал Вересаев об этой поре,⁴ выражая тенденциозное мнение «богачей», далекое от действительных литературных событий.

Публикации в журнале рассказов, стихов и романа «Тяжелые сны» (1895; отд. изд. 1896) снискали Сологубу репутацию «махрового декадента», которая сопутствовала ему многие годы, хотя и не соответствовала реальному содержанию творчества позднейшей поры, прочно покоившегося на эстетической платформе символистской школы. Сологубовский имидж 1890-х гг. (декадент, приверженец западноевропейского модернизма, убежденный антиобщественник) был канонизирован в Энциклопедическом словаре Ф. А. Брокгауза и А. И. Еф-

 

 

452

 

В статье сообщалось: «Сологуб (Федор) — псевдоним современного поэта-символиста и беллетриста, обратившего на себя внимание помещенными в “Северн. Вестнике” 1890-х гг. повестями “Тени”, “Червяк” и др. (отд. СПб., 1896), романом “Тяжелые сны” (отд. СПб., 1896) и стихотворениями (отд. СПб., 1896). Написанные в стиле наиболее “мучительских” произведений Достоевского и “сатанинских” романов Гюисманса, повести и роман С. свидетельствуют о несомненном таланте, принявшем, однако, совершенно болезненное направление в погоне за необычайностью ощущений. Герои и сюжеты С. — смесь садизма с так назыв. в психиатрии навязчивыми идеями (СПб., 1900. Т. 60. С. 804; <С. А. Венгеров>)».⁵

Этот готовый стереотип был усвоен и Вересаевым, в значительной степени под влиянием его ближайшего литературного окружения. А. В. Тыркова-Вильямс, вспоминая порубежную эпоху, писала, что «левые» в политике нередко были крайними ретроградами и консерваторами в области литературы и искусства: «Такие люди обычно в поэзии шарахались от символизма. Они считали сумасшедшим домом “Северный вестник”, где Любовь Гуревич и Волынский печатали стихи Федора Сологуба, Бальмонта, Зинаиды Гиппиус. Эти люди были готовы ниспровергать классовые, социальные, политические устои старого мира, отчасти и моральные, но от искусства требовали мертвой неподвижности».⁶

Несмотря на принадлежность писателей к разным литературным станам, в их ранней прозе прослеживаются общие тенденции; Сологубу и Вересаеву в равной степени свойственны автобиографическая основа художественных замыслов, стремление к изображению невымышленных событий и героев, наблюдательность «натуралиста», публицистическая заостренность повествовательного дискурса — писателя-врача и писателя-учителя. Но более всего в 1890-е гг. их, людей одного поколения, сближает проблематика, хотя и подается она с разного ракурса: у Вересаева по преимуществу социального, у Сологуба — психологического.

 

 

453

 

В повести «Без дороги» и романе «Тяжелые сны» разуверившиеся в народнической идеологии герои-интеллигенты — вересаевский доктор Чеканов и сологубовский учитель Логин (и тот и другой наделены автобиографическими чертами) — предстают своего рода братьями, переживают одни и те же душевные коллизии. Мечтавшие о служении народу герои постепенно приходят к крушению общественных идеалов, становятся жертвами «богоносца»: во время холерных бунтов оба были избиты озверевшей толпой; Чеканов умирает, Логин, спасенный по счастливой случайности, после тяжелой болезни возвращается к жизни. Произведения поднимают общие для литературы 1890-х гг. темы «бездорожья», «живой жизни», современного героя, поисков пути и истины.⁷ С позиции позднейшей рефлексии отмеченные творческие аналогии могли увидеться авторами как почва для сближения.

Вплоть до 1916 (?) г. Вересаев и Сологуб не встречались, но, как можно предположить, проявляли друг к другу взаимный писательский интерес. О внимании Вересаева к лирике Сологуба свидетельствует фрагмент воспоминаний, в котором он приводит по памяти строфу из его стихотворения «Под черемухой цветущей...» (1889), отнюдь не пользовавшегося широкой известностью.

В архиве Сологуба сохранились журнальные оттиски⁸ повести Вересаева «На повороте» (Мир Божий. 1902. № 1. С. 28-69, главы I-IV),⁹ рассказа «На высоте» (Современный мир. 1906. № 2. С. 10-24), статьи «Аполлон и Дионис (О Ницше)» (Там же. 1914. № 2. отд. II. С. 1-29).¹⁰ В оттиске рассказа «На высоте» в конце заключительной фразы («Он (Ордынцев. — М. П.) угрюмо и неподвижно смотрел на Веру Дмитриевну и думал: любила ли она его, хоть когда-нибудь, или нет?») имеется владельческая карандашная помета: «Конечно, нет».

Встрече писателей предшествовало знакомство Вересаева с Анастасией Николаевной Чеботаревской (1876—1921), состоявшееся незадолго до ее замужества (она переехала к Сологубу осенью 1908 г., официально брак был зарегистрирован летом 1914 г.).

 

 

454

 

Смидовичей и Чеботаревских связывало полуэфемерное родство/свойство. Сестра жены Сологуба, Ольга Николаевна (1872—1943, урожд. Чеботаревская) была замужем за Николаем Николаевичем Черносвитовым (1870—1937), инженером-электротехником, профессором Политехнического института. Его сестра — Софья Николаевна Черносвитова (1872—1934; член РСДРП с 1898 г.) в первом браке была замужем за братом А. В. Луначарского — Платоном Васильевичем Луначарским (1867—1904; врач-хирург, основатель тульской ячейки РСДРП), во втором браке — за троюродным братом Вересаева, Петром Гермогеновичем Смидовичем (1874—1935; видный революционер, в РСДРП с 1898 г.; похоронен в Кремлевской стене); Вересаев посвятил ему мемуарный очерк (<главка> 9) в сборнике «Невыдуманные рассказы о прошлом» (1940).¹¹

По-видимому, этими отдаленными семейными связями объясняется социал-демократический «шлейф» в окружении Ан. Чеботаревской (до встречи с Сологубом).¹² Примечательно, что Вересаев познакомился с ней у Александры Михайловны Калмыковой (1850—1926) — издательницы, близкой марксистским кругам (в ее доме и под ее влиянием воспитывался П. Б. Струве). Не являясь членом социал-демократической партии, Калмыкова активно участвовала в партийных делах (дружила с Лениным, субсидировала в значительной степени издание «Искры» и т. п.). В середине 1890-х гг. Вересаев бывал в ее салоне, она всячески содействовала ему в начале его литературной деятельности.¹³

Такова предыстория знакомства писателей, отчасти нашедшая отражение в публикуемых воспоминаниях.

Мемуарный очерк был написан после смерти Сологуба (ушел из жизни 5 дек. 1927 г.), предположительно в конце 1920-х — начале 1930-х гг., и предназначался для книги «Литературные воспоминания», над ко-

 

 

455

 

В первое посмертное издание (1946) вошли очерки: «Н. К. Михайловский», «В. Г. Короленко и Н. Ф. Анненский», «Н. Г. Гарин-Михайловский», «Вера Засулич», «Вера Фигнер», «Леонид Андреев», «Р. М. Крин», «Лев Толстой», «А. П. Чехов», «Записки врача». Основной цикл был дополнен в пятитомном собрании сочинений Вересаева; по рукописи были воспроизведены еще четыре главки: «Книгоиздательство писателей в Москве», «Март 1917 года...», «Как я не стал почетным академиком», «Коктебель» (т. 5). В преамбуле к примечаниям сообщалось: «...в архиве писателя обнаружен ряд незавершенных мемуарных очерков. Четыре таких очерка и публикуются в настоящем томе. Хотя В. Вересаев всегда очень строго относился к своей литературной работе и просил близких ему людей не печатать те его произведения, которые он не успел отделать, все же некоторые его воспоминания настолько интересны, что оставлять их навсегда покоиться в архивах явно несправедливо».¹⁴

Для издания 1961 г. публикация очерка «Ф. К. Сологуб» была преждевременной, воспоминания не были включены в издание, видимо, по цензурным соображениям.

Фигура представителя литературы «буржуазного упадка» явно не вписывалась в галерею портретов революционеров и писателей-общественников, запечатленных Вересаевым. Убежденный марксист, «советский писатель», а не «попутчик» (таким его хотели видеть партийные ортодоксы), не должен был компрометировать себя сомнительными литературными дружбами. Показательный факт для сравнения: по приглашению Л. Б. Каменева, в первый день наступившегоc1923 г., Вересаев читал в Кремле в присутствии членов Политбюро главы из романа «В тупике» (1920-1923), «проблемного» с точки зрения официальной идеологии, но все же одобренного Сталиным и вскоре опубликованного.¹⁵ В романе повествуется о событиях Гражданской войны в Крыму (в 1918—1921 гг. Вересаев жил в Коктебеле

 

 

456

 

Последние поэтические сборники Сологуба увидели свет в 1922 г., после чего его книги не издавали (исключение — 10-е изд. романа «Мелкий бес», выпущенное кооперативным издательством «Мысль» в 1926 г.); юбилей 40-летия литературной деятельности писателя, отмечавшийся в Петрограде в феврале 1924 г.,¹⁶ в Москве обошли молчанием, что было особенно заметно на фоне освещавшихся в печати юбилеев В. Брюсова, А. Серафимовича¹⁷ и многих других, или помпезно отмеченного в обеих столицах юбилея А. Ф. Кони.¹⁸

Очерк Вересаева «Ф. К. Сологуб» — еще одна самостоятельная главка «Литературных воспоминаний». Большое место в ней отведено инкорпорированным в текст сологубовским письмам (по такому же принципу, с использованием писем, построена главка о Леониде Андрееве¹⁹ и некоторые другие). Воспоминания охватывают период в 20 лет начиная с 1907 г., Вересаев последовательно излагает историю своего знакомства с Сологубом и Чеботаревской.

Очерк стилистически неоднороден, в нем сосуществуют два повествовательных пласта: беллетристический и документальный. За отсутствием фактического материала автор нередко ссылается на современников, например, вставляет фрагмент из «Опавших листьев» В. В. Розанова (буквально списывает из книги), в котором речь идет о счастливой супружеской паре — Ан. Чеботаревской и «поэте С.». Он передает рассказ И. А. Бунина о разговоре с Сологубом, якобы подтверждающий слухи о склонности последнего к педофилии и садизму, — с позиции принятого стереотипа педалирует имидж, созданный в марксистских сборниках «Литературный распад».²⁰

О широком бытовании этого стереотипа свидетельствуют воспоминания Л. М. Клейнборта: «Говорили, что с ним (Сологубом. —

 

 

457

 

Эталоном своего рода оценки творчества автора «Мелкого беса» в кругу «знаниевцев» был памфлет М. Горького из серии «Русские сказки» (1912) — «Сказка III», где Сологуб и Чеботаревская выведены в гротескно окарикатуренных образах поэта Смертяшкина и его супруги Нимфодоры Заваляшкиной.²² Отзвуки горьковского сарказма и снисходительный тон по отношению к Сологубу отчетливо слышатся в некоторых фрагментах вересаевского очерка, даже в рассказе о трагической гибели Чеботаревской («Настенька происходила из обреченной семьи»... и т. п.).

«Беллетризуя» текст воспоминаний, Вересаев иногда сообщает сведения, достоверность которых вызывает сомнение. Например, он рассказывает о встрече с Сологубом в 1916 г. (?) на «Среде» у Н. Д. Телешова, в тот вечер Л. Андреев читал трагедию «Самсон в оковах» (впервые: альманах «Эпоха». М., 1923), после чтения между слушателями возникла полемика, в которой участвовал Сологуб.

Это едва ли не единственное известное нам свидетельство о присутствии писателя на телешовской «Среде», где по преимуществу собирались «знаниевцы». В очерке «Леонид Андреев» («Литературные воспоминания») эпизод о чтении пьесы дан в сокращении, о возник-

 

 

458

 

Документальный пласт очерка «Ф. К. Сологуб», повествующий главным образом об отношениях писателей 1924-1927 гг., по своей интонации резко диссонирует с беллетристическим. Его основу составляют письма 1920-х гг., которые введены в текст в пересказе, обширными цитатами, а иногда и в полном объеме.

Вересаев рассказывает, как на склоне лет между ним и Сологубом, казалось бы, столь чуждыми друг другу по самоощущению и всему предыдущему опыту короткого формального знакомства, возникла взаимная дружеская симпатия («почувствовался в нем человек серьезный, деловой и культурный»).

Сближение произошло благодаря единодушию в оценке литературной ситуации и пониманию тех задач, которые каждому из них приходилось решать, в это время они возглавляли Правления Союза писателей, Сологуб — Ленинградского отделения (1924), Вересаев — Московского (1925). Оба председателя отстаивали независимость профессионального творческого Союза от идеологического контроля и вмешательства государства в дела писательской организации. Оба представляли интересы так называемых «попутчиков», группировавшихся вокруг журн. «Красная новь» и издательства «Круг», объявленных «напостовской» критикой «по ту сторону революции». «Пролетарские писатели, стоят от “Красной Нови” обособленно, — декларировал рецензент «Бюллетеней литературы и жизни». — Ее писатели — это “Круг”, это поэты и писатели прошлого, враждебные (больше пассивно, но нередко и действенно) психологии пролетариата».²⁴

В свете официальной доктрины небезынтересно мнение Сологуба, высказанное им на диспуте «Писатели и критики», состоявшемся в Союзе писателей на заседании Секции критики 4 июня 1926 г.; в репортаже о событии для «Красной газеты» Арк. Селиванов резюмировал: «Ф. К. Сологуб говорил о “социальном заказе”. Едва ли это единственное назначение критики. Писатели, тем более уже немолодые, сложившиеся, уже давно получили этот заказ от жизни и обще-

 

 

459

 

Основные темы, обсуждаемые или затронутые в письмах, вмонтированных в текст воспоминаний: юбилей Сологуба (1924), юбилей Вересаева (1925), координация действий Московского и Ленинградского отделений Союза; издательские проекты; отзывы Сологуба о подаренных Вересаевым книгах: романе «В тупике» (1923-1924), первом выпуске «Пушкин в жизни» (1924), переводах из Гесиода «Работы и дни: Земледельческая поэма» (1927) и некоторые другие.

Одним из наиболее туманных эпизодов в публикуемых мемуарах с точки зрения комментария представляется рассказ о несостоявшемся в Москве вечере по случаю 40-летия литературной деятельности Сологуба. В то время Вересаев еще не был председателем Правления московского Союза, но уже был его членом. В очерке он упоминает о своем письме к Сологубу от 2 мая 1924 г., в котором выразил возмущение тем фактом, что юбилей «крупного художника газеты отметили только ведрами помоев, вылитых на его голову».²⁷ Он также упоминает о запланированном в Москве публичном вечере в честь юбиляра с участием многих поэтов, который был сорван «негодующей прессой», о «допросе с пристрастием» тех, кто согласился выступить, но под давлением высших инстанций был вынужден отказаться от выступления.

В поздравительном адресе, направленном юбиляру группой московских поэтов, значится 18 подписей, в их числе: Лев Горнунг,

 

 

460

 

Из протоколов заседаний Правления Московского отделения Союза за январь-февраль 1924 г. явствует, что шаги к подготовке чествования Сологуба предпринимались с начала января. В заседании от 11 янв. члены Правления постановили: преподнести юбиляру адрес (текст было поручено выработать А. М. Эфросу, И. А. Новикову, Л. Я. Гуревич) и устроить посвященный ему вечер; место проведения вечера не обсуждалось.²⁹

В следующем экстренном заседании Союза от 22 янв. на повестке дня был единственный вопрос: «Создать Комиссию для объединения всех московских писательских организаций для участия в похоронах В. И. Ленина». К вопросу о юбилее Сологуба вновь вернулись в заседании 25 янв., постановили «запросить телеграфно Юбилейный Комитет (в Петрограде. — М. П.), на какой день перенесено чествование»;³⁰ в заседании, состоявшемся 8 февр., вопрос о юбилее писателя не рассматривался. Копии протоколов заседаний Московского отделения за период после 8 февр. и вплоть до 4 июля 1924 г. в материалах Ленинградского отделения Союза не сохранились,³¹ оригиналы, имеющиеся в архиве ИМЛИ, в настоящее время недоступны.

Закономерно встает вопрос о программе сорванного вечера и предполагавшихся участниках. В московской прессе за январь-февраль 1924 г. статьи, в которых, по словам Вересаева, громили «декадента», равно как и сообщения о запланированном или состоявшемся в сто-

 

 

461

 

«Вечерняя Москва», регулярно печатавшая короткие сводки литературно-художественной жизни столицы, в продолжение января-февраля, как, впрочем, и марта, о Сологубе не дала ни единой заметки. В газете сообщалось (дважды) о бывшем в Доме Герцена вечере в честь крестьянского поэта С. Д. Дрожжина, по случаю 50-летия его литературной деятельности, организованном Всероссийским Союзом поэтов 11 янв. 1924г.;³² диспуте «Лефовцев», состоявшемся в Консерватории (14 февр.), вечерах «Писатели об искусстве» с участием Вс. Иванова, В. Лидина, Б. Пильняка, А. Соболя и др. (17 февр.) и «единого революционного фронта», при участии Н. Асеева, А. Безыменского, О. Брика, Г. Лелевича, творческом вечере В. Катаева (18 февр.), вечере памяти А. Блока в Политехническом музее, с участием Андрея Белого (20 февр.) и т. д. В день рождения Сологуба 1 марта (казалось бы, подходящий случай вспомнить недавнего юбиляра) в качестве литературной новости газета напечатала заметку «Сердце Вольтера», в которой оповещала о том, что в Национальной библиотеке в Париже найден ящик, в котором находилось сердце Вольтера, сохранявшееся там 60 лет.³³

40-летие литературной деятельности Вересаева, напротив, было отмечено в Москве несколькими публичными мероприятиями;³⁴ наиболее представительный вечер состоялся в помещении Государственной Академии художественных наук при соединенном участии литературной секции Академии художественных наук и Общества любителей российской словесности. Сообщения и отчеты о подготовке

 

 

462

 

Другая важная тема, просматривающаяся в мемуарах, это попытка Вересаева и Сологуба скоординировать действия Московского и Ленинградского отделений Союза писателей, наладить между ними более тесные творческие контакты посредством устройства совместных литературных вечеров, диспутов и т. п.³⁶ 18 окт. 1925 г. А. Н. Тихонов (Серебров) писал Сологубу:

 

 

 

463

 

 

Одним из первых совместных мероприятий Московского и Ленинградского отделений Союза стал диспут о новом быте, устроенный в Ленинграде, на котором Вересаев выступил с докладом «К художественному оформлению быта (Об обрядах старых и новых»). Тема новой обрядности интересовала Сологуба (и Ан. Чеботаревскую) с первых дней Февральской революции³⁹ и к тому же осознавалась актуальной, особенно после выхода книги Л. Д. Троцкого «Вопросы быта. Эпоха “культурничества” и ее задачи» (М.: Красная новь, 1923).⁴⁰

Все обязанности по подготовке диспута взял на себя, по поручению Правления Союза, М. В. Борисоглебский⁴¹ (см. Приложение 1). Диспут состоялся 18 янв. 1926 г. в зале Академической капеллы, при переполненной аудитории (было распространено 860 билетов, не считая входных; средства от вечера поступили в кассу Союза для нуждающихся литераторов). В напечатанной и расклеенной в городе афише сообщались имена участников: В. Н. Всеволожский, А. С. Грин, А. К. Глазунов, Г. Е. Горбачев, И. И. Ионов, А. Р. Кугель, Б. А. Лавренев, П. Н. Медведев, А. И. Пиотровский, Н. Н. Пунин, А. Н. Толстой, С. Э. Радлов, И. И. Садофьев, Л. Н. Сейфуллина, К. А. Федин, Д. К. Чертков, Ю. А. Шапорин и др.⁴²

 

 

464

 

«Красная газета» поместила подробный отчет о событии, в котором обсуждение было названо «интересным» и «боевым» — «Доклад В. В. Вересаева вызвал горячие, порой резкие, нападки диспутантов». Имена устроителей диспута (Сологуба и Борисоглебского) в отчете не упоминались; зато тезисы выступлений Л. Н. Сейфуллиной, Б. А. Лавренева и других «пролетарских» писателей были изложены с необходимой тщательностью: «Л. Н. Сейфуллина выразила удивление, что докладчик затосковал по обрядам. Какие бы красивые слова ни придумали мы, от употребления и лучшие слова сотрутся, а массового, неиссякаемого творчества у нас еще нет, этому мешает ужасающая бедность представлений. Мы должны не создавать обряды, а, наоборот, бороться с привычкой к ним, и чем хуже, чем скучней будут проходить красные свадьбы, тем лучше, скорей изживутся. И уже совсем не дело русской литературы внедрять общественные марши и гимны»; «Б. Лавренев: — Популярность в обряде называют потребностью мещанина. Все же обряды — типичные атавистические привычки того времени, когда человеку приходилось звать на помощь религию»; «Тов. <В. Г.> Чертков не считает справедливыми нападки предыдущих ораторов. Потребность в обряде не может быть названа лишь мещанской тоской по герани. Нельзя отрицать, что есть здравая потребность в социальной интимности. Отойти от этого вопроса, отмахнуться книжной доктриной мы не можем. У нас до сих пор нет даже колыбельной песни, которая пришлась бы по душе всем матерям рабочего класса, и этот класс ждет своей пролетарской поэзии, творцы которой, зная его художественный быт, дадут ему и художественное оформление» и т. д.⁴¹

В своем заключительном слове, отвечая оппонентам, Вересаев в качестве примера привел факт из истории Великой французской революции: «В 1792 году мэр Страсбурга Дитрих, провожая выступающую в бой армию, высказал мечту: “Хорошо было бы, если бы кто-нибудь сочинил марш для волонтеров”. Вскоре молодой революционер Руже де Лиль дал Франции — “Марсельезу”».⁴⁴ Вересаев сопроводил пример комментарием, который не попал в газетный отчет о диспуте: «Если бы на этом вечере (проводы французской армии. — М. П.) были т. Сейфуллина, т. Пожарский и др., они бы закатили це-

 

 

465

 

Примечательно, что колоритный эпизод из истории Французской революции, ставший широко известным благодаря книге искусствоведа Жюльена Тьерсо «Празднества и песни Французской революции» (Пг., 1918; пер. К. М. Жихаревой), в свое время привлек внимание и Ан. Чеботаревской, о чем она писала в своей рецензии на книжную новинку, как раз в связи с возникновением в России новой революционной обрядности.⁴⁶ Слушая выступление Вересаева, Сологуб, безусловно, отметил для себя эту параллель и общность исторических оценок (зачастую супруги работали в соавторстве).

Именно в тот приезд зимой 1926 г. и состоялось личное (без посторонних) знакомство писателей, для Вересаева оно знаменовало полное освобождение от предубеждений и стереотипов.

Особое место в мемуарах отведено переписке, продолжавшейся в месяцы предсмертной болезни Сологуба (болел с весны 1926 г.), все это время Вересаев поддерживал товарища душевно и материально. С его кончиной он утратил не только вдумчивого читателя своих книг, но и друга.

На похороны Сологуба, устроенные Ленинградским отделением Союза писателей (состоялись 7 дек. 1927 г. на Смоленском кладбище), Вересаев не приехал. Однако, видимо, не случайно 10 дек. в своем дневнике он сделал запись — как будто бы в память об ушедшем: «Мне бы хотелось медленно подойти к смерти, хотя бы и с мучениями. Я с замиранием жду этого, как чего-то сладостного и великого».⁴⁷

 

Мемуарный очерк «Ф. К. Сологуб» печатается по авторизованной машинописи из архива В. В. Вересаева (РГАЛИ, ф. 1041, оп. 1, № 112), в соответствии с современной грамматической нормой.

 

 

465

 

В Приложении 1 в хронологической последовательности воспроизведены фрагменты переписки Вересаева и Сологуба, не включенные автором в мемуарный очерк. Все письма приводятся по автографам, Вересаева к Сологубу: РО ИРЛИ, ф. 289, оп. 3, № 127; Сологуба к Вересаеву: РГАЛИ, ф. 1041, оп. 4, № 394, одно письмо, сохранившееся в черновике, приводится по автографу: РО ИРЛИ, ф. 289, оп. 2, № 5.

В Приложении 2 помещены два письма к В. В. Вересаеву — О. Н. Черносвитовой и секретаря Сологуба, М. В. Борисоглебского; они содержат сведения о состоянии писателя в период его предсмертной болезни. Тексты приводятся по автографам: РГАЛИ, ф. 1041, оп. 4, № 436; РНБ, ф. 92 (М. В. Борисоглебского), оп. 1, № 176, л. 4-6.

 

 

 

Странное дело: вдруг на жизненном пути встретишься с человеком, — таким тебе чужим, ни в чем, казалось бы, несходным, — и что-то на время свяжет с ним, и в чем-то перекликнутся души. Так было у меня с Леонидом Андреевым, — несколько лет близких, почти дружеских отношений.¹ Так в последние годы жизни Сологуба было у меня с Сологубом: были во всем диаметрально противоположны, —

 

Но невзначай, проселочной дорогой
Мы встретились и братски обнялись.2

 

В первый раз увидел я его у И. Д. Телешева <так!>,³ в 1915 или 16 году Л. И. Андреев читал свою новую драму «Самсон».⁴ О самой драме не говорили, — Андрееву, видимо, не хотелось этого. Но вспыхнул ярый спор об искусстве вообще, об его задачах. На одной стороне были Андреев, Сологуб и Сергей Глаголь, на другой — Ив. А. Бунин и я.

После ужина я подошел к Сологубу.

— У вас, Федор Кузьмич, есть одно стихотворение, которое начинается так:

 

Под черемухой цветущей
Я лежал в июльский зной
И вероники ползущей
Цвет увидел голубой.5

 

Черемуха цветет в мае, вероника — в июне, у вас это происходит в июле. Скажите, пожалуйста, что это, — случайный недосмотр или сознательная насмешка над реалистической правдой?

 

467

 

Сологуб подумал и ответил:

— У меня сказано: «под черемухой ДУШИСТОЙ». У черемухи пахнут не только цветы, но и листья, и кора.⁶

— Федор Кузьмич, у вас сказано: «ЦВЕТУЩЕЙ».

Минуты через три он опять подошел.

— Я вспомнил: «У меня: «я лежал в ПОЛДНЕВНЫЙ зной».

Я засмеялся.

— Федор Кузьмич! «В ИЮЛЬСКИЙ»! Иначе тогда бы мне это четверостишие не бросилось в глаза!

Такова была наша первая встреча. Был он здесь со своею женою, Анастасьей Николаевной Чеботаревской. С нею я встречался раньше, еще в 1906 году, когда приезжал в Петербург. Остановился я в меблированном доме «Версаль» на Лиговке,⁷ где жила Ал. Мих. Калмыкова,⁸ мой добрый товарищ. Там же жила и Настенька Чеботаревская. Худенькая, смуглая, с цыганскими черными глазами и коротким застенчивым смешком. Познакомила меня с нею Калмыкова. Настенька была типичная литературная девица, млевшая перед каждою литературною знаменитостью, преодолевавшая все препятствия, чтобы познакомиться с нею, безмерно счастливая от состоявшегося знакомства. Тоска была общаться с нею, таким почитанием и поклонением несло от нее. Сама она была переводчица, немножко рецензентка, немножко поэтесса. Подписывалась: «Анс. Чеботаревская», — вроде как бы «Ансельма»,⁹ [или что-нибудь подобное] что ли.

Года через два мне пришлось быть в Петербурге. Жена моя¹⁰ очень меня просила, чтобы я зашел к Настеньке.

— Ну, что тебе стоит? Посидишь с полчаса. А ей будет приятно.

Видимо, жене хотелось сделать приятное ее другу, Софье Николаевне Луначарской (впоследствии жене Петра Г<ермогеновича> Смидовича). Брат Софьи Николаевны был женат на сестре Настеньки, Ольге Николаевне.¹¹

Зашел. Встретила она меня приветливо, но что-то совсем новое было в ее манере держаться. Исчез короткий смешок, движенья стали медленнее, в голосе появилась вескость и авторитетность. Я очень скоро почувствовал, что не я «делаю ей честь» своим посещением, а она мне тем, что беседует со мною. В чем дело? Зашла речь о современных поэтах. Я сказал, что мне больше всех нравятся из них Блок и Брюсов. Боже, как снисходительно, как свысока усмехнулась Настенька!

— Как могут нравиться одновременно два таких разных поэта!

Выйдя на улицу, я хохотал про себя: что за чудесное превращение? Что все это значит? Вскоре я узнал, что она выходит замуж за

 

468

 

Теперь, на вечере у Телешева <так!>, я снова встретил ее. Сильно пополневшая, солидная, с уверенным голосом. [Она и Сологуб производили впечатление счастливой супружеской парочки.] Я слышал потом, что она сняла с мужа все мелкие жизненные заботы, устроила уютное семейное гнездышко.¹³ Взяла она на себя охрану и упрочение его славы. Выпустила «Книгу о Сологубе», где собрала все только благоприятные критические отзывы о муже,¹⁴ объясняя в предисловии, что сочла нужным дать сборник «правой», т.е. справедливой критики, игнорируя критику «неправую».¹⁵ Делала с мужем турне по России.¹⁶ Сначала выступала «Анс. Чеботаревская» с хвалебною характеристикою Сологуба, потом выступал сам Сологуб с чтением своих произведений. Помещала в журналах восторженные критические статьи о Сологубе.¹⁷

Она и Сологуб производили впечатление счастливой супружеской пары. Это их имеет в виду Вас. Розанов в своих «Опавших листьях»:

«Встретился в театре с поэтом С. и женой его, которые оба неузнаваемо раздобрели и покрасивели. Говорю:

— Вы прежде ходили вверх ногами (декаденты оба), а теперь пошли по самому обыкновенному пути. И скоро обратитесь в Петра Петровича Петуха. Какой он прежде был весь темный в лице, да и вы — худенькая и изломанная. Теперь же у него лицо ясное, светлое, а у вас бюст вот как вырос.

[Они оба сидели, немножко грустные. «Совсем обыкновенные».]

Оба смеялись, и им было весело.

— Вы знаете, когда прошла (в литературе) молва о вашем браке, многие высказывали тревогу. Он ведь такой сладострастный в стихах, и у него везде черт трясется в ступе.

Не забуду ее теплого, теплого ответа:

— Добрее моего Федора Кузьмича нет на свете человека, нет на свете человека!! Добрее, ласковее, внимательнее!

Она вся сияла».¹⁸

Но кончилась эта семейная идиллия очень трагически. Настенька происходила из обреченной семьи. Один брат еще до нее кончил самоубийством, одна сестра — после нее.¹⁹ Сама Настенька бросилась в реку и утонула. Рассказывали, что дело произошло так. Однажды осенью Анастасия Николаевна исчезла из дому. И больше уж не воротилась. Искали, дали знать в полицию. Никаких следов. А весною труп ее вдруг всплыл за Тучковым мостом, близ речки Ждановки, где

 

469

 

— Я знал, что она придет ко мне.

Смерть Ан<аста>сии Ник<олаев>ны произвела на С<ологу>ба впечатление потрясающее. Она стала для него домашним божеством, разрослась в какую-то благостную мистическую силу. Я видел в рукописи целый цикл чудесных стихов Сологуба, посвященных «Анастасии» — Anastasia,²² — светлому божеству, на короткое время спустившемуся в жизнь и осиявшему счастьем угрюмого поэта.

 

 

В 1924 году [кажется] исполнилось сорок лет литературной деятельности Сологуба. В Москве был устроен по этому случаю публичный вечер с участием многих поэтов. Только успели появиться афиши, в газетах загремели негодующие статьи по поводу празднования юбилея «декадента», обращены были грозные запросы к поэтам, согласившимся выступить на вечере. В ответ послышались заявления поэтов, что участие их произошло по недоразумению и что они отказываются от выступления. Вечер в честь автора «Мелкого беса» и ряда изумительных по совершенству стихотворений так, кажется, и не состоялся.²³

Я послал Сологубу (он жил в Ленинграде) письмо приблизительно такого содержания: глубоко возмущен, что юбилей крупного художника газеты отметили только ведрами помоев, вылитых на его голову; я [не раз] выступал против вас в печати, считал и считаю нужным бороться с вами, но сейчас, в день вашего юбилея, хочется сказать вам: спасибо за то, что вы есть, и что вы такой, какой вы есть.²⁴

Он мне ответил письмом:

 

 

470

 

Вскоре мне пришлось вступить с ним в довольно оживленную переписку по делам Союза писателей.

В те годы у нас существовал целый ряд литературных объединений. На авансцене шумела и скандалила пресловутая «Российская ассоциация пролетарских писателей» — печальной памяти «РАПП». Во главе ее стоял «генеральный секретарь» Ассоциации, сын крупного купца Леопольд Авербах,²⁶ — маленький, с совершенно голой головой, человек исключительной наглости. Как опричники былых времен, с гиком и посвистом носились рапповцы по полю российской словесности, от имени пролетариата шельмуя, избивая и уничтожая всех несогласно мыслящих. Старательно докапывались до «классовой сущности» нас, беспартийных писателей, получивших от них презрительно-снисходительное наименование «попутчиков». С еще большим старанием докапывались до классовой сущности мировых гениев прошлых времен, и от Гёте у них оставался только мелкобуржуазный бюргер, а от Пушкина — дворянин-помещик. Провозглашали лозунг «одемьянивания» нашей литературы, т. е. чтобы все писали, как Демьян Бедный,²⁷ на самые злободневные темы. Доносительство цвело пышным цветом. При этом значительно давалось понять, что исполняют они только чьи-то высшие предначертания. Все пожимали плечами, но верили. И вдруг в один прекрасный день оказалось, что никаких полномочий они ни от кого не получали, все они полетели кувырком, и слово «РАПП» стало словом ругательным.²⁸

Другим крупным писательским объединением был «Союз писателей», в который входили, главным образом, мы, писатели беспартийные, хотя не так уж мало было и партийцев. Рапповцы называли его «желтым союзом» и вели под него всяческие подкопы. Был еще ряд более мелких писательских группировок — объединение крестьянских писателей, группа рабочих-писателей «Кузница», «Перевал»³⁰ и др.

Союз писателей имел отделы московский и ленинградский. Каждый из них имел своего председателя и жил самостоятельною жизнью. Председателем ленинградского отдела был Сологуб. Если не ошибаюсь, председателем московского отдела как раз тогда был я. Встал вопрос о большей координации действий обоих отделов, одного общего председателя всего Союза. На этот пост стали выдвигать меня. Кандидатура очень неудачная: многих качеств, необходимых для такого поста, я совершенно не имел, прежде всего, не обладал необходимою для этого активностью. Я энергично отказывался, но пришлось уступить.

 

471

 

По делам Союза у меня возникла переписка с Сологубом. Видно было, что он близко принимает к сердцу дела Союза, и вообще почувствовался в нем человек серьезный, деловой и культурный. Он очень опасался чрезмерного выдвигания в Союзе профессиональных задач в ущерб творческим, энергично заявлял о необходимости укрепления внутреннего единения в писательской среде. «Эта вторая задача, — писал он, — не менее значительна, чем задачи профессиональные. Как бы мы ни расходились в мнениях и настроениях, есть всегда одно общее и необходимое, что неизбежно объединяет тех, у кого орудием ремесла является слово».³¹

6 декабря 1925 г. был юбилей моей сорокалетней литературной деятельности. К этому дню я получил от Сологуба такое письмо:

 

 

В январе 1926 года я побывал в Ленинграде, был у Сологуба, познакомился с ним лично. Предубеждение к его личности было у меня сильное. Все, что приходилось о нем слышать, говорило, что это человек мрачный и злой, жестокий сладострастник с наклонностью к извращениям, — и все это не только в стихах. Ив. А. Бунин рассказывал мне, что в конце девяностых годов он где-то познакомился с Сологубом.³⁵ Сологуб в разговоре спросил его:

 

472

 

— Вы кого предпочитаете, мальчиков или девочек?

А Вячеслав Иванов, когда узнал, что Анастасия Николаевна Чеботаревская выходит замуж за Сологуба, сказал сестре Александре Николаевне:³⁶ 

— Не могу поздравить ее с таким браком.

На меня Сологуб произвел очень хорошее впечатление. Культурный, вдумчивый, серьезный человек. И начинало вериться, что то, что он писал о «светлой дороге» и «темной тропе», было его серьезное верование, а не прием юбилейного поздравления. И чувствовалась в нем особенная какая-то старческая мудрость. В мае этого же года я послал ему только что вышедший перевод «Гомеровских гимнов». Через год получил такое письмо:

 

 

473

 

Летом того же года пришло от него письмо, писанное уже под его диктовку сестрою его покойной жены, Ольгою Николаевною Черносвитовой. Она жила в том же доме этажом выше⁴⁴ и взяла на себя все заботы о больном и одиноком старике.

 

 

К письму Ольга Николаевна приложила свое письмо, где подробно писала о болезни Сологуба.⁴⁹ Хворает он уже давно, но с Рождества почти уже не встает. Сначала врачи лечили его исключительно от сердца, приписывая ему и все другие недомогания — кашель, похудание, постоянные осложнения с пищеварением. В начале мая Сологуба поместили в больницу Первухина.⁵⁰ У него нашли большую злокачественную опухоль в области плевры. Он требовал возвращения домой. Дома, несмотря на лучшие условия, здоровье все ухудшалось. «Сейчас положение таково, — писала Ольга Николаевна, — злокачественная опухоль значительно увеличилась и в сторону легкого, и на печень, отеки громадные, одышка мучительная, особенно тяжелы ноги. Уже три недели Федор Кузьмич не может лечь и страдает в кресле, то откидываясь на спинке в подушки, то свесившись наперед. Он очень хочет выздороветь и жить, не подозревая правды, стоически выдерживает голодную диету, на которую его посадили врачи для того, чтобы уменьшить отеки. Читать, конечно, не может, слушать чтение — тоже... Иногда сознание не вполне отчетливо, речь спутана, не то бред, не то явь.⁵¹ Но потом опять полное сознание, привычная точность мышления, попытки обосновать в мельчайших деталях свою болезнь. Привычный, острый интерес ко всему, что касается литера-

 

474

 

8 сентября 1927 г. от Сологуба, письмо тоже под диктовку:

 

 

И предполагал полный план полного собрания своих сочинений. Между прочим, писал:

 

 

475

 

Последнее письмо я получил от него тоже писанное под диктовку и на этот раз подписанное дрожащим, прыгающим почерком, тонкими линиями, зигзагами, разъезжающимися в стороны.

 

 

26 ноября — письмо от Ольги Николаевны:

 

 

В декабре 1927 г. Сологуб умер. Еще несколько лет назад он шутливо предсказал, что умрет «от декабрита».⁶⁴

 

 

¹ См.: Вересаев В. Литературные воспоминания // Собр. соч.: В 5 т. Т. 5. С. 395—421.

² Цитата из стихотворения А. С. Пушкина «19 октября» («Роняет лес багряный свой убор...»), 1925.

³ Телешов (Телешев) Николай Дмитриевич (1867—1957) — писатель, организатор кружка московских писателей «Среда» (1899-1916), участники: М. Горький, Л. Н. Андреев, Скиталец, Е. Н. Чириков, Вересаев, А. И. Куприн, И. А. Бунин, А. С. Серафимович и другие, впоследствии их произведения составили сборники «Знание». С 1913 г. «Телешовские среды» собирались в доме писателя на Покровском бульваре, 18/15.

⁴ См. вступ. статью.

⁵ Стихотворение «Под черемухой цветущей...» (6 апр. 1889), опубл.: Сологуб Федор. 1) Собр. соч.: В 12 т. СПб.: Шиповник, 1909-1911. Т. 9. (СПб., 1910). С. 192; 2) Собр. соч.: В 20 т. СПб.: Сирин, 1913-1914. Т. 9: Змеиные очи. Стихи (СПб., 1914). С. 10, дата: 6 июля 1884. Впервые: Петербургская жизнь. 1898. 13 сент. № 306. С. 2543 (четвертое стих, цикла «Соответствия»).

⁶ Вариант ст. 1 автографа: «Под черемухой пахучей» (см.: Сологуб Федор. Полн. собр. стихотворений и поэм: В 3 т. Т. 1. Стихотворения и поэмы 1877-1892 / Издание подготовила М. М. Павлова. СПб.: Наука, 2012. С. 843).

 

476

 

⁷ Вероятно, аберрация памяти; гостиница, которую автор имеет в виду, располагалась в доме А. Г. Каплуна и А. А. Каплуна на Лиговском пр., 33; свое название она получила после того, как в начале 1911 г. ее приобрел в домовладение купец П. Ф. Морозов, устроивший здесь меблированные комнаты «Версаль» (всего 63 комнаты).

⁸ См. о ней во вступ. статье.

⁹ Ансельма — вероятно, по имени главного героя романтической повести (сказки) Э. Т. А. Гофмана «Золотой горшок» (1819). Ансельм ищет свою далекую от мира возлюбленную (Серпентину) и обретает ее в Атлантиде — романтическом царстве поэзии.

¹⁰ Смидович Мария Гермогеновна (1875—1963) — жена В. В. Вересаева и его троюродная сестра.

¹¹ См. вступ. статью.

¹² Ан. Н. Чеботаревская и Ф. Сологуб соединились осенью 1908 г., согласно метрической выписи, выданной причтом села Красное (на Волге) Рыбинского уезда Ярославской епархии, официально их брак был зарегистрирован летом 1914 г. (РО ИРЛИ, ф. 289, оп. 6, № 1, л. 28).

¹³ Первоначально супруги поселились в Гродненском пер., 11; здесь, вероятно, речь идет о квартире на Разъезжей ул., д. 31, где Сологуб и Чеботаревская жили в 1910-1916 гг., здесь женой писателя был обустроен литературно-художественный салон, см.; Эрберг Конст. (Сюннерберг К. А.). Воспоминания // Гречишкин С. С., Лавров А. В. Символисты вблизи. Очерки и публикации. СПб.: «Скифия», ИД «ТАЛАС», 2004. С. 233-243; Чулков Г. Годы странствий / Вступ. ст., подгот. текста, коммент. М. В. Михайловой. М.: Эллис Лак, 1999. С. 174—177; Сазонова Ю. Рождественские мелочи // Последние новости (Париж). 1937. 27 дек. № 6120. С. 3.

¹⁴ О Федоре Сологубе. Критика. Статьи и заметки / Сост. Анас. Чеботаревская. СПб.: Шиповник, 1911. В книгу вошли избранные Ан. Чеботаревской критические статьи о Сологубе, опубликованные в газетах и журналах в 1905-1911 гг., в том числе ее статьи: «“Творимое” творчество» (впервые: Золотое Руно. 1908. № 11/12); «К инсценировке “Мелкого беса”»; «Несколько слов к новой драме Сологуба “Заложники жизни”».

¹⁵ О Федоре Сологубе. Критика. Статьи и заметки. С. <5>. Чеботаревская противопоставляет включенную в сборник «правую» критику — «нечестивой», «фарисейской».

¹⁶ Речь идет о двух совместных турне Сологуба и Чеботаревской по городам России, состоявшихся весной и осенью 1913 г. Весеннее турне писательская чета предприняла вместе с Игорем Северянином; см.: Игорь Северянин. Переписка с Федором Сологубом и Ан. Н. Чеботаревской / Публ. Л. Н. Ивановой и Т. В. Мисникевич // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 2005-2006 годы. СПб.: Дмитрий Буланин, 2009. С. 706-713.

¹⁷ Статьи, заметки о Ф. Сологубе и рецензии на его книги, опубликованные Ан.Чеботаревской: Ф. Сологуб. Мелкий бес. СПб., 1907 // Образование. 1907. № 7. Отд. III. С. 126-127 (рецензия); Чья победа? // Новая жизнь. 1913. № 1. С. 269-282 (статья); Ф. Сологуб. Книга разлук. Рассказы. СПб., 1908 // Образование. 1908. № 6. Отд. III. С. 104-105 (рецензия); Трагедия ли «Мелкий бес»? // Утро России. 1910. 4 мая. № 137. С. 4; Петербургские впечатления («Заложники жизни») // Рампа и жизнь. 1912. № 47. С. 4-5 (статья); Федор Сологуб // Журнал журналов. 1915. № 2. С. 20; «Творимое» творчество (О Федоре Сологубе) // Золотое руно. 1908. № 11-12. С. 56-62 (статья); Федор Сологуб: Биографический очерк // Русская литература XX века (1890— 1910) / Под ред. проф. С. А. Венгерова. М.: Мир, 1915. Т. 2, ч. 1. С. 9-13.

¹⁸ Вересаев цитирует текст (с неточностями и пропусками) по единственному прижизненному изданию книги: ср.: Розанов В. В. Опавшие листья. [Короб первый].

 

477

 

¹⁹ Мать Ан. Н. Чеботаревской — Анастасия Николаевна Чеботаревская (1851—1879) покончила с собой (повесилась), оставив на руках мужа семерых детей. В 1903 г., вероятно, покончил самоубийством один из братьев Чеботаревских. В июле 1903 г. В. Н. Ивановский писал Ал. Н. Чеботаревской: «Что такое случилось с вашим братом-студентом? Самоубийство, случайность? От болезни не полагается погибать в этом возрасте. О его смерти я узнал из случайно попавшегося мне № “Парижских ведомостей”» (РО ИРЛИ, ф. 189, ед. хр. 96); сестра — Чеботаревская Александра Николаевна (1869—1925) — переводчица, критик, секретарь Петроградского Религиозно-философского общества, покончила с собой, бросившись с моста в Москва-реку.

²⁰ В октябре 1921 г. Сологуб переехал на Ждановскую набережную, дом № 3/1 и поселился в кв. № 22 на третьем этаже (в этом же доме двумя этажами выше жила семья О. Н. Черносвитовой). Квартира, в которую въехал Сологуб, принадлежала A. С. Ященко (1877—1934: юрист, профессор международного права; философ, библиограф; с 1919 г. — в Берлине, основатель журналов «Русская книга» и «Новая русская книга»); после его отъезда заграницу в «научную командировку» в квартире обосновалась Ал. Н. Чеботаревская (осенью 1921 г. она находилась в Баку вместе с семьей Вяч. Иванова).

²¹ О происшествии Сологубу сообщил сосед по квартире — художник Вениамин Павлович Белкин (1884—1951; живописец, график, книжный иллюстратор, участник объединения «Мир искусства» и др., в 1919—1921 г. работал на Фарфоровом заводе). Н. Г. Чулкова вспоминала: «Прошла зима 21 года и наступила весна 22-го. Однажды, когда уже таял лед, из дома, где жил Ф. К., вышел сосед его по квартире, художник B. П. Белкин. Он увидел на льду около самого берега какое-то темное пятно: в толще льдины что-то чернело. Подошедши ближе, он увидел, что это тело женщины, еще покрытое тонким льдом, и он узнал в нем труп Настасьи Николаевны. Таким образом, она нашлась почти против дома, где жил Ф. К. Перед этим он рассказал, что видел ее во сне и что она вернула ему кольцо, снятое с ее руки...» (Чулкова Н. Г. Моя жизнь с Г. И. Чулковым и встречи с замечательными людьми // РО ИРЛИ. р. 1, оп. 35, № 192, л. 105).

²² Впервые цикл «Anastasia» (16 стихотворений) опубл.: Федор Сологуб и Анастасия Чеботаревская / Вступ. ст., публ. и коммент. А. В. Лаврова // Неизданный Федор Сологуб. М.: Новое литературное обозрение, 1997. С. 360-379.

²³ См. вступ. статью.

²⁴ См. Приложение 1, п. <1>.

²⁵ РГАЛИ, ф. 1041, оп. 4, № 394, л. 1; в оригинале: «Ваше письмо очень порадовало и тронуло меня».

²⁶ Авербах Леопольд Леонидович (1903—1937) — литературный критик, член редколлегии «На посту», редактор журн. «На литературном посту»; проводил в журнале политику вытеснения писателей-«попутчиков»; один из основателей РАППа, генеральный секретарь ВАППа — Всероссийской ассоциации пролетарских писателей (1926—1932).

²⁷ Вероятно, здесь подразумевается напечатанное в «Правде» и получившее широкий резонанс в пролетарской печати стихотворение Демьяна Бедного «Обида», явившееся ответом на книгу Л. Д. Троцкого «Литература и революция» (М.: Изд-во «Красная новь», 1923); в главе «Партийная политика в искусстве» Троцкий выступил за невмешательство партии в дела литературы и искусства, против кампании травли

 

478

 

Наш пролетарский молодняк
Сконфужен собственным обличьем,
Зло — символический Пильняк
Пред ним смердит гнилым величьем.
Наглее, юрче с каждым днем
Орда попутчиков беспутных.
Меж тем охвачен уж огнем
Простор тревожный далей смутных.
Уже минуты сторожит
Взор пролетарской Немизиды,
И надо крикнуть — срок изжит! —
Но голос сорванный дрожит
От незаслуженной обиды.

²⁸ Противоречия, возникшие внутри РАПП в феврале 1926 г., привели к смене руководства: И. Вардин и Г. Лелевич были отстранены, во главе ассоциации встали Л. Авербах. Ю. Либединский, В. Киршон и др. После создания в 1928 г. Всесоюзного объединения ассоциаций пролетарских писателей (ВОАПП) ВАПП была переименована в РАПП (Российская ассоциация пролетарских писателей).

²⁹ История Союза писателей всесторонне описана в работах Т. А. Кукушкиной: 1) Всероссийский союз писателей. Ленинградское отделение (1920-1932). Очерки деятельности // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 2001 год. СПб.: Дмитрий Буланин, 2006. С. 84—144; 2) Всероссийский союз поэтов. Ленинградское отделение (1924—1929). Обзор деятельности // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 2003-2004 годы. СПб.: Дмитрий Буланин, 2007. С. 73-139; и др.

³⁰ Всероссийский союз крестьянских писателей (1921—1932) в 1925 г. переименован во Всероссийское объединение крестьянских писателей (ВОКП); в 1931 г. — в организацию «пролетарско-колхозных писателей». «Кузница» (1920—1932) — московское литературное объединение, основанное поэтами Пролеткульта, с 1928 г. — структурное подразделение ВОАПП; в своих манифестах участники «Кузницы» провозглашали приоритет пролетарской литературы, выступали против «буржуазных» литературных направлений (символизма, футуризма, имажинизма). «Перевал» — московская литературная группа (1923—1932), возникшая при журн. «Красная новь» (под редакцией А. К. Воронского); участники (М. М. Пришвин, Э. Г. Багрицкий, А. П. Платонов, Артем Веселый, И. И. Катаев и др.) отстаивали принципы реализма, «искренности» и интуитивизма творчества; выдвинутый ими лозунг «нового гуманизма» был осужден официальной советской критикой; «перевальцев» обвинили в реакционности, троцкизме, отрицании пролетарской культуры.

³¹ См. Приложение 1, п. <2>.

³² РГАЛИ, ф. 1041, оп. 4, № 394, л. 5; в оригинале было: 7, испр. Вересаевым: 6.

³³ РГАЛИ, ф. 1041, оп. 4, № 394, л. 1; в оригинале слово «именно» отсутствует, вписано Вересаевым.

³⁴ Ср. заключительные строфы стихотворения «Я испытал превратности судеб...» (1919; впервые: Сологуб Федор. Фимиамы. Пб.: Странствующий энтузиаст, 1921. С. 31):

Не затеряется и голос мой
​В хваленьях ангельских, горящих ясно.
Земля была моей тюрьмой,
Но здесь я прожил не напрасно.

 

479

 

Горячий дух земных моих отрав.
Неведомых чистейшим серафимам,
В благоуханье райских трав
​Вольётся благовонным дымом.

³⁵ Об этом разговоре, состоявшемся при первом знакомстве с Сологубом в 1896 г., Бунин вспоминал в эмиграции, см.: Бунин И. А. Публицистика 1918—1953 годов / Под обшей ред. О. Н. Михайлова. М.: ИМЛИ РАН, «Наследие», 2000. С. 304-305 (впервые: Бунин И. А. Заметки // Последние новости. 1929 (Париж). 19 сент. № 3102. С. 3). В своем дневнике, в записи от 2 апр. 1916 г., Бунин заметил о Сологубе: «А писал он всегда о гнусностях, о гадких мальчиках, о вожделении к ним» (Устами Буниных: Дневники Ивана Алексеевича и Веры Николаевны и другие архивные материалы: В 3 т. / Под ред. М. Грин. Франкфурт-на-Майне: Посев. 1977—1982. Т. I. С. 154).

³⁶ Ал. Н. Чеботаревскую и Вяч. Иванова связывала многолетняя дружба, см.: Письма Вячеслава Иванова к Александре Чеботаревской / Публ. А. В. Лаврова // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1997 год. СПб., 2002. С. 238-295.

³⁷ Речь идет об издании: Гомер. Гомеровы гимны / Авт. пер. с древнегреч., предисл. и примеч. В. Вересаев. М.: Недра, 1926. На шмуцтитуле дарственная надпись: «Дорогому Федору Кузьмичу Сологубу от переводчика. Москва. 17.V.926». Экземпляр сохранился в библиотеке Пушкинского Дома (разрезан), шифр: ИРЛИ 1936к/2290.

³⁸ Сологуб называет писателей, которых полюбил в свои отроческие годы, о круге чтения юного Сологуба (с его слов) см.: Черносвитова О. Н. Материалы к биографии Федора Сологуба / Вступ. ст., публ. и примеч. М. М. Павловой // Неизданный Федор Сологуб. М.: Новое литературное обозрение, 1997. С. 239—240; Чеботаревская Ан. Федор Сологуб: Биографический очерк // Русская литература XX века (1890-1910) / Под ред. проф. С. А. Венгерова. С. 10: Павел Медведев о Федоре Сологубе / Публ. и вступ. ст. Ю. П. и Д. А. Медведевых; Примеч. М. М. Павловой // Звезда. 2013. №7. С. 16-17.

³⁹ Об этом замысле вспоминала Е. Я. Данько: «Федор Кузьмич стал рассказывать мне о трагедии, которую собирается написать, “о близнецах”. Он говорил об этой теме в греческой литературе, потом у Шекспира и находил, что до сих пор делали из этого комедию ошибок и недоразумений, между тем как это трагедия, и глубокая. Перенести эту тему в обстановку современности и дать глубокую трагедию — мысль, которая может сделать трагедию мировой значимости. На столе лежали “Два веронца”»; далее мемуаристка пересказывает сюжет трагедии, задуманной Сологубом (замысел остался невоплощенным), см.: Данько Е. Я. Воспоминания о Федоре Сологубе. Стихотворения / Вступ. ст., публ. и коммент. М. М. Павловой // Лица: Биографический альманах. М.; СПб.: Феникс, 1992. I. С. 224—225. Сохранился план к этому произведению, датированный 8 февр. 1926 г.: РО ИРЛИ, ф. 289, оп. 1, № 539а, л. 5-7.

⁴⁰ РГАЛИ, ф. 1041, оп. 4, ед. хр. 394, л. 11; в оригинале: с 1923 года.

⁴¹ См. Приложение 1, п.<1>, от 2 мая 1924 г.

⁴² Остропублицистическая книга Вересаева «Записки врача» (впервые: Мир Божий. 1901. № 1-5; отд. изд.: СПб., 1901; 7-е изд.: М., 1915) получила в подавляющем большинстве положительные отзывы в критике (в медицинских кругах, напротив, неодобрение) и вызвала широкий общественный резонанс; при жизни автора издавалась 14 раз, в том числе за границей (не считая журнальной публ.); здесь, возможно, отклик на 10-е изд.: М.: Недра, 1925.

⁴³ Роман Вересаева «В тупике» повествует об интеллигенции в годы Гражданской войны (впервые: М.: Недра, 1923-1924. Кн. 1-3). Экземпляр Сологуба: Вересаев В. В тупике. 3-е изд. М.: Недра, 1925. Книга утрачена; дарственная надпись восстановлена

 

480

 

⁴⁴ Черносвитовы жили в том же доме (Ждановская наб. 3/1), в кв. № 26, на пятом этаже.

⁴⁵ См. Приложение 1, п. <10>.

⁴⁶ Экземпляр Сологуба: Гесиод. Работы и дни: Земледельческая поэма / Пер. с древнегреч. В. Вересаев. [М.]: Недра, 1927. На шмуцтитуле надпись: «Дорогому Федору Кузьмичу Сологубу с любовью В. Вересаев. Москва. 30/1V. 1927». Книга разрезана до 80 с. Шифр: ИРЛИ 83.9/25

⁴⁷ Вересаев В. Пушкин в жизни. Систематический свод подлинных свидетельств современников. М.: Недра, 1925-1926.

⁴⁸ Экземпляр первого выпуска исследования Вересаева «Пушкин в жизни», бывший в чтении у Сологуба, не сохранился.

⁴⁹ См. Приложение 1, п. <13>.

⁵⁰ В начале лета 1927 г. Сологуб находился на обследовании в больнице скорой помощи им. Первухина (Большой пр. Петроградской стороны, д. 100), до 1925 г. — Центральный госпиталь скорой помощи. См. запись О. Н. Черносвитовой в «Дневнике дежурств» во время болезни Сологуба: «В больницу имени Первухина я помещала Ф<едора> К<узьмича> летом 1927 года для общего обследования всего организма (был плох и никакие лечения и доктора не помогали). Там провел около месяца, был страшно недоволен, ворчал, еле дождался конца исследований (не давших ничего определенного — склероз и м<ожет> б<ыть> рак легких?). По возвращении домой, видя угнетенное настроение и плохое состояние Ф. К., я предложила созвать консилиум <...> вновь приглашенный профессор медицины Академии Аринкин, который больше всех понравился Федору Кузьмичу и потому лечил его до конца жизни, поручая ежедневные наблюдения дочери моей Т. Н. Черносвитовой» (Черносвитова О. Н. Материалы к биографии Ф. Сологуба. С. 249).

⁵¹ В биографическом очерке Черносвитова описывает бред Сологуба во время его предсмертной болезни (см. главку «Сны и мечты»: Там же. С. 240—243).

⁵² Иов. 1: 21. И остался я яко благ, яко наг, яко нет ничего — народная пословица.

⁵³ Петроградское отделение Госиздата РСФСР (1919—1924; в 1924—1930 гг. — Ленинградское отделение Госиздата — ЛЕНОТ-ГИЗ) в 1924—1925 гг. возглавлял И. И. Ионов, проводивший строгую партийную линию (при его участии в 1924 г. было закрыто изд-во «Всемирная литература»); с 1926 г. отделение возглавлял Л. Б. Горохов.

⁵⁴ РГАЛИ, ф. 1041, оп. 4, № 394, л. 18; в оригинале: не особенно долго.

⁵⁵ Там же; в тексте пропуск, далее в оригинале: Правда, близится 1 октября, но люди, если хотят, могут сделать все в один день, и несколько тысяч авансов всегда при желании найдутся.

 

481

 

⁵⁶ Персональная пенсия по высшей тарифной ставке (75 руб.) была назначена Сологубу весной 1924 г., о чем его уведомили письмом от 17.05.1924 из ЦЕКУБУ (Центральной комиссии по улучшению быта ученых): РО ИРЛИ, ф. 289. оп. 6, № 44, л. 3; одновременно Сологуб стал получать академическое обеспечение (Там же. л. 13).

⁵⁷ Летом 1924-1926 гг. Сологуб отдыхал в Царском (с 1918 — Детском) Селе, по адресу: ул. Колпинская (ныне Пушкинская), д. 20.

⁵⁸ Вольный пересказ содержания важного фрагмента письма Сологуба, приводим текст по оригиналу:

«Это полное собрание сочинений я представляю себе так:

1. Оно может состоять из серий:

Рассказы и повести.

Стихи.

Драмы.

Статьи.

Выбор и порядок печатания предоставляю Госиздату, — понятно, что всякое собрание сочинений не может быть сделано скоро, и понятно, что наиполнейшее собрание стихов много пишущего стихотворца будет всегда изборником. А я всегда писал много стихов, иногда более 200 пьес в год, и в старых дневниках еще и теперь нахожу погребенные там груды рифмованных строк.

3. Представляю Госиздату дискретное право делать те вычеркивания, которые окажутся нужными по условиям времени. Со своей стороны обязуюсь представить Госиздату те места, которые не были пропущены царскою цензурою.

4. Роман “Мелкий бес” будет представлен в совершенно новой редакции, с прослойками из детства, отрочества и юности Передонова и из его будущей судьбы и карьеры дореволюционного администратора.

Таким образом, мне кажется, я делаю все, чтобы не затруднять издательство и не усложнять дела принципиальными разногласиями.

Простите, дорогой и милый Викентий Викентьевич, мою бесцеремонность, но Вы всегда были так добры ко мне и так радовали меня дружеским ко мне отношением, что это очень осмеливает меня» (РГАЛИ, ф. 1041, оп. 4, № 394, л. 27 об.—28).

⁵⁹ Сологуб имел в виду рецензии на кн. «Пушкин в жизни», в которых были высказаны критические замечания (рец.: Наша газета. 1927. 8 июня; Печать и революция. 1927. № 3. С. 70—75 и др.). Б. В. Томашевский, в частности, критиковал Вересаева за стремление удовлетворить социальному запросу и популярно-массовый характер издания (отсутствие научного комментария, тенденциозность в выборе материала и т. п.); объясняя причину успеха книги, он заключил: «...приходится вспомнить отзыв Пушкина о подобных произведениях: “Толпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могучего. При открывании всякой мерзости она в восхищении”» (Б. Т. В. Вересаев. «Пушкин в жизни. Систематический свод подлинных свидетельств современников». М.: Недра, 1927 // Красная газета. 1927. 20 мая. № 133).

⁶⁰ Далее в оригинале: «Большое спасибо за него, и за Гесиода. С сердечной любовью и уважением шлю дружеский привет. Федор Сологуб» (РГАЛИ, ф. 1041, оп. 4, № 394, л. 29).

⁶¹ Аринкин Михаил Иннокентьевич (1876—1948) — врач-терапевт, профессор (1919) Военно-медицинской академии; один из основателей отечественной гематологии, действительный член Академии медицинских наук СССР (1945), лауреат Сталинской премии. В 1927 г. разработал метод прижизненного исследования костного мозга путем пункции грудины.

 

482

 

⁶² РГАЛИ, ф. 1041, оп. 4, № 394, л. 30; окончание в оригинале: «Примите мой сердечный привет и мои лучшие пожелания. Федор Сологуб». — Письмо рукой О. Н. Черносвитовой, подпись под письмом Ф. Сологуба.

⁶³ РГАЛИ, ф. 1041, оп. 4, № 394, л. 33. Фрагмент письма, начало: Глубокоуважаемый Викентий Викентьевич,

Я получила и денежный перевод на 60 р. в воскресенье 13 ноября. За Федора Кузьмича позволяю себе благодарить Вас за доброе к нему отношение.

Согласно Вашему желанию я ничего ему не сказала об этом. И пожалела, п. ч. лишила его маленькой радости еще раз почувствовать теплую симпатию со стороны друзей.

Викентий Викентьевич! Я думаю, что на сей раз Вы прислали свои личные деньги, а Вы не так богаты и у Вас есть без того люди, которым надо помогать.

Благодаря заботам друзей Ф. К. (в Москве — Вы, здесь Борисоглебский), он ни разу не почувствовал в чем-либо недостатка за все время своей долгой и мучительной болезни: ни в тепле, ни в питании, ни в уходе или докторах. Его персональная пенсия с 1-го декабря увеличена до 100 руб., последний раз ему выдано из Литфонда здесь 50 долларов (23 октября), и скоро Борисоглебский обещает еще, с этой стороны все хорошо...» (РГАЛИ, ф. 1041, оп. 4, № 436, л. 3).

⁶⁴ Имеется в виду триолет «Каждый год я болен в декабре...» (4 нояб. 1913), который заканчивается стихами: «Тьма меня погубит в декабре. В декабре я перестану жить»; впервые: Заветы. 1914. № 3а. С. 8 (восьмое стих, цикла триолетов «Земля родная»); Сологуб Федор. Собр. соч.: В 20 т. СПб.: Сирин, 1913-1914. Т. XVII: Очарования земли. Стихи 1913 года. СПб., 1914. С. 16.

 

483

 

Приложение 1

 

 

2/V 1924 г.

Москва. Смол<енский> Рынок

Шубинский пер. 2 кв. 14

 

Многоуважаемый

Федор Кузьмич!

40-летие Вашей литературной деятельности казенная пресса отметила ушатами вылитых помоев¹ и «допросом с пристрастием» поэтов, осмелившихся выступить на посвященном Вам вечере. Позвольте мне, человеку совсем других, чем Вы, настроений, выразить Вам величайшее мое негодование на проявленное к Вам отношение — и горячее приветствие с минувшим Вашим юбилеем. Можно и нужно, по-моему, бороться с теми настроениями, выразителем которых Вы являетесь, — и все-таки, в час подытоживания деятельности такого большого художника, как Вы, можно сказать одно: спасибо Вам за то, что Вы есть, и что Вы именно такой, какой вы есть.

Искренне Вас уважающий
В. Вересаев

 

 

 

484

 

 

Ленинград

Ждановская набережная

3, кв. 22

17 ноября 1925

 

Многоуважаемый Викентий Викентьевич,

С большою радостью я узнал, что Правление Всероссийского Писателей избрало Вас Председателем Союза.¹ Ваше великодушное согласие принять на себя эту тяжелую ответственность послужит, по моему глубокому убеждению, к большой пользе для всех тех интересов, служить которым призван наш Союз. Вы уже многое сделали для Союза, и вновь выражаемые Вам доверие и уважение наши, позвольте надеяться и верить, будут новым побуждением к развитию Вашей плодотворной деятельности. Союзу предстоит, насколько я понимаю, длительная и весьма нелегкая работа и по улучшению материального и правового положения писателей, и по укреплению внутреннего единства в писательской среде, и это вторая задача не менее значительна, чем первая. Как бы мы ни расходились в мнениях и настроениях, есть всегда одно общее и необходимое, что неизбежно объединяет тех, у кого орудием ремесла их является слово.

Позвольте пожелать Вам бодрости, счастия и долголетия и выразить надежду, что мы еще долго будем иметь утешение видеть Вас во главе Союза.

С приветом
Федор Сологуб

 

 

РГАЛИ, ф. 1041, оп. 4, № 394, л. 3—3 об.

 

 

485

 

 

     ПРЕДСЕДАТЕЛЮ
ВСЕРОССИЙСКОГО СОЮЗА
       ПИСАТЕЛЕЙ
    В. В. ВЕРЕВАЕВУ
          Москва

 

18 ноября 1925 г.

 

Глубокоуважаемый

Викентий Викентьевич,

Ленинградский Отдел Правления ВСП с радостью приветствует Ваше избрание в председатели ВСЕРОССИЙСКОГО СОЮЗА ПИСАТЕЛЕЙ и выражает надежду, что, под Вашим умелым руководством, Союз писателей всей России займет в русской общественности то большое место, которое принадлежит ему по праву. Вполне сознавая трудности этой ответственной задачи, желаем Вам здоровья и сил для ее выполнения и просим принять уверение в нашей искренней дружеской поддержке.

Печать

 

Там же.

 

 

 

Москва. Смол. Рынок, Шубинский пер. 2, кв. 14

 

Дорогой Федор Кузьмич!

Простите и не сердитесь за такое обращение, — ведь не вправе же Вы мне запретить считать Вас, несмотря на все наше расхождение в мнениях и настроениях, драгоценною силою современной нашей литературы. Вы очень меня смутили Вашим письмом. Мне, в конце концов, не удалось отказаться от предложенного мне поста председателя Всеросс<ийского> Союза Писателей, но слишком я чувствую свою непригодность для этого дела, а после Вашего лестного письма — еще больше. Совершенно не обладаю ни организаторским талантом, ни потребною напористостью в сношении с предержащими властями,

 

486

 

Кстати уже позвольте обратиться к Вам, как к председателю ленинградского нашего отдела. Правление постановило, для усиления средств Союза, посылать московских контролеров в Питер и обратно. В число москвичей вошел и я. Но обычные, банальные литературные вечера привлекают мало публики. Я хочу предложить питерскому Союзу вот что. 30 ноября на пленуме Росс<ийской> Академии Худож<ественных> Наук (нашей, московской) я читаю доклад «К художественному оформлению нового быта. (Об обрядах старых и новых)». Я доказываю, что обряды — это не пустяки и не «мистика», что у человека существует необоримая потребность все торжественные моменты своей жизни (рождение ребенка, свадьба, похороны) обставлять обрядами. Незаменимое значение обряда, — что он, часто в высокохудожественной форме, дает закрепленное, твердое русло, в которое легко устремляется теснящиеся в душе человека скорбь или радость. Старые обряды отвергнуты, а новые, «гражданские» — угнетают душу своим убожеством и бездарностью. Художники, — поэты, композиторы, режиссеры, — должны для новых форм жизни и для нового жизнеощущения создать новые обряды. Посмотрю, как пройдет доклад 30 ноября. Если он вызовет интерес и много споров (а, по-видимому, так будет), то можно будет устроить мой доклад и диспут по его поводу в Питере. Думаю, такой диспут мог бы собрать публику. Я для него мог бы приехать во второй половине декабря или первой половине января (в первой половине января выйдет январская книга «Красной нови»,¹ где моя эта статья будет напечатана). Сообщаю Вам все это пока только предварительно, к сведению и к принципиальному вниманию, приемлемо ли для Союза мое предложение. А списаться подробно можно будет после 30 ноября.

Искренне Вас уважающий
В. Вересаев
22/ХI 25 г.

 

 

РО ИРЛИ, ф. 289, оп. 3, ед. хр. 127, л. 3—4.

 

 

487

 

 

Ленинград

Ждановская набережная 3, кв. 22

28 ноября 1925

Многоуважаемый Викентий Викентьевич,

В первые дни после кончины Марии Викентьевны я не решался беспокоить Вас моим письмом; но я не могу не уступить сердечной потребности написать Вам несколько слов соболезнования постигшей Вас тяжелой утрате. Я никогда не встречался с Марией Викентьевной, но я знаю, какого высокого душевного строя человек и какой самоотверженный работник ушел теперь из нашей земной жизни. Я знаю, как хорошо относилась Мария Викентьевна к моему дорогому другу, Александре Николаевне Чеботаревской,¹ и какое горячее участие принимала она в ней в тяжелые минуты ее жизни и во время ее последней болезни. Это дает мне печальное право уверить Вас, что я особенно остро и глубоко сочувствую Вашему горю.

Желаю от всего сердца Вам душевной бодрости.

Федор Сологуб

Ольга Николаевна Черносвитова просит меня передать Вам ее глубокое соболезнование.

 

 

РГАЛИ, ф. 1041, оп. 4, ед. хр. 394, л. 7—7 об.

Конверт, на конверте помета Вересаева: «О Маниной смерти».

 

 

 

 

Ленинград

Ждановская набережная 3, кв. 22

4 декабря 1925

Дорогой Викентий Викентьевич,

Я чрезвычайно благодарен Вам за Ваше милое письмо, глубоко тронувшее меня. Очень хорошо для нашего Союза, что Вам не уда-

 

487

 

Вы очень скромно относитесь к себе, но я хорошо помню, какое впечатление у нас произвела Ваша, как Вы называете, «статейка». Во внешних отношениях Союза она, в связи с другими частями Вашей работы, сыграла свою роль, и большую, но весьма значительно было ее значение и для внутренней жизни нашего Союза. Может быть, ошибаются те, кто думает, что самому существованию Союза грозит опасность. Тот путь профессионализации, на который мы стали, быть может, вместе с некоторыми выгодами, принесет нам и большие осложнения. Кажется, некоторые из наших товарищей мечтают об уничтожении Союза посредством обращения его в подсекцию при секции работников печати Союза работников просвещения. Наш Союз имеет только профессиональные задачи, и это наглядно доказывается нашею работою в недавно образованных у нас секциях 1) беллетристов и поэтов, 2) переводчиков, 3) детской литературы, 4) историков литературы и критиков, 5) биографов и библиографов, причем намечаются и другие секции. Я бы не хотел быть зловещим пророком, но может случиться, не по внешним причинам, что на Вас ляжет тяжелая забота о сохранении Союза; а пока — большая подготовительная работа по укреплению нашего внутреннего единства. — Ваше предложение о докладе «К художественному оформлению нового быта» мы приняли с величайшим интересом и удовольствием. И Ваше имя, и Ваша тема, без сомнения, привлекут большую публику. Наш секретарь, Михаил Васильевич Борисоглебский,² возьмет на себя заботы об устройстве вечера. Он энергичный и толковый человек. Он постарается увидеться с Вами в Москве, куда он едет 7 декабря и везет Вам наше скромное товарищеское подношение. Будьте любезны, дать ему Ваши указания относительно доклада, все они будут приняты к непременному исполнению. Мы находим, что самое удобное

 

489

 

С приветом
Федор Сологуб.

 

 

РГАЛИ, ф. 1041. оп. 4, № 394, л. 9-10 об.

 

 

490

 

 

Смол<енский> Рынок, Шубинский пер. 2, кв. 14

11/XII 25

 

Дорогой Федор Кузьмич!

Сердечно благодарю ленинградский Отдел Союза Писателей за ценный подарок¹ и еще более ценное приветствие, а Вас лично за сочувственное письмо по поводу смерти моей сестры.² Была она, действительно, человеком исключительного душевного изящества и красоты.

Я виделся с тов. Борисоглебским 7 дек<абря>, но в сутолоке, постоянно отрываемый, не успел с ним толком поговорить. Диспут, думаю, смело можно устроить между 10 и даже 20 янв<аря>, — навряд ли к тому времени уже выйдет январская книжка «Красной нови», а если и выйдет, то не так уж многие успеют ее прочесть. Программу своего доклада прилагаю. Она, мне кажется, слишком неудобна для афиши, — я предоставляю устроителям сократить ее, насколько найдут нужным. Но в таком подробном виде она потребуется во-1-х - для цензуры, во-2-х — для оппонентов, для предварит<ельного> ознакомления с докладом.³

Какой желателен состав оппонентов? Вам на месте виднее в смысле персонального состава, в общем же, мне кажется, желательны: с одной стороны, — партийные люди и общественники, с другой — художники разного рода друзья, — поэты, композиторы, режиссеры. К сожалению, народ это все больше неразговорчивый, и здесь, по крайней мере, мне не удалось их вызвать на разговоры (публичные).

По нескольким моим приездам в Петербург в последние годы я вижу, что проезд, жизнь в Питере в течение двух-трех дней обходится около ста рублей; останавливаюсь я обязательно в гостинице, — в частной квартире чувствую себя слишком связанным. — Вот эту сумму я и хотел бы получить за свой приезд (вернее, на приезд).

И еще одно. Это, конечно, только Вам, Федор Кузьмич. Когда в таком случае предвидишь нечто, что вовсе никем и не предполагалось, то попадаешь в очень комическое положение. Но ввиду только даже малой возможности я предпочитаю попасть в комическое положение, чем подвергнуться этой возможности. По некоторым обстоятельствам личного характера мне не удалось уклониться от юбилейного чествования. Но я в ужас прихожу при мысли, что вдруг кому-нибудь

 

491

 

Крепко жму Вашу руку.

В. Вересаев

 

 

РО ИРЛИ, ф. 289, оп. 3, № 127, л. 6-7.

 

 

492

 

 

Москва. Смол<енский> Рынок. Шубинский пер. 2 кв. 14

12/III 926

 

Дорогой Федор Кузьмич!

На днях ко мне обратилось петербургское издательство «Мысль» с предложением издать у них книгу-другую моих вещей.

Представитель издательства сообщил мне, между прочим, что там будет издаваться «Мелкий бес».¹ Очень прошу Вас ответить мне, имеете ли Вы представление об этом издательстве, что оно из себя представляет, стоит ли начинать с ним дело. Меня, между прочим, особенно смутило их заявление, что все деньги выплачиваются немедленно по доставлении материала. Это так необычно для современных издательств, включая и казенные, что одно из двух: либо издательство, действительно, очень солидно, либо заманивает клиентов своих, — а потом возись с ним. Как-то уклончиво говорил представитель (по телефону) и об гонораре, — дескать, сговоримся. Что они, приблизительно, платят.²

Если Вас не затруднит, будьте добры, дорогой Федор Кузьмич, ответьте на мои вопросы. Само собою разумеется, то, что Вы мне сообщите, дальше не пойдет.

Ваш В. Смидович

 

 

РО ИР ЛИ, ф. 289, оп. 3, № 127, л. 9—9 об.

 

 

493

 

 

Ленинград

Ждановская набережная, 3, кв. 22

15 марта 1926

Дорогой Викентий Викентьевич,

Я заключил договор со Львом Владимировичем Вольфсоном¹ (издательство «Мысль») на «Мелкий Бес», 10-е издание, 10 000 экземпляров, за 1000 р., из которых 750 р. он обязался уплатить после получения цензурного разрешения в течение марта и апреля, а 250 р. по выходе в свет второго тиража, т. к. сначала он напечатает 5000 экз. Эти условия я считаю невыгодными для меня, но согласился на них потому, что при теперешних обстоятельствах не рассчитываю на лучшее. «Мысль» за последние полтора года напечатала мой перевод одного французского романа и три переводные с французского же романа под моею редакциею;² расплачивалась со мною аккуратно; своевременно уплатила мне за редактирование перевода одного романа П. Ампа³ и за перевод одного романа, сделанного мною, хотя оба эти романа не напечатаны.

Л. В. Вольфсон человек деловой, немного прижимистый, порою резкий и взбалмошный; из частных здешних издателей он один из более аккуратных в платежах, хотя и случаются задержки на неделю, на две. До последнего времени он издавал переводную беллетристику в большом количестве и книги технические; по-видимому, имеет связи и умеет распространять. С прошлого года, когда в начале весны он заговорил со мною об издании русских современных писателей, из здешних печатался у него Замятин.⁴ Теперь он думает выпустить серию книг русских писателей, и задержка была в том, насколько свободны эти писатели; если же печатать Замятина и меня, то он опасался навлечь на себя упрек в одностороннем подборе «островитян».⁵ Теперь это дело у него налаживается. Сейчас, когда я говорил с ним по телефону, он сообщил мне, что в Москве разговаривал с Вами, Свирским и Крашенинниковым.⁶ Думаю, что Вы можете заключить с ним договор на условиях более выгодных, чем мои. Вот, кажется, все, что я могу сказать о «Мысли» на основании моего личного опыта и того, что я знаю из рассказов об этом издательстве. Если что-нибудь Вам остается неясным, то я постараюсь ответить на все Ваши конкретные вопросы с такою же скоростью (пишу Вам тотчас по получении Вашего письма).

 

494

 

Очень рад, что оба отдела Союза утвердили Ваше избрание Председателем В<сероссийского> С<оюза> П<исателей>. Позвольте пожелать Вам здоровья, сил, бодрости и всего возможного в нашем возрасте счастия.

С приветом Федор Сологуб

 

 

РГАЛИ, ф. 1041, оп. 4, №394, л. 16-17 об.

 

 

495

 

 

 

 

<5 мая 1927>

Москва, 2

Шубинский пер. 2 кв. 14

 

Дорогой Федор Кузьмич! Меня очень огорчило то, что Вы пишете о себе. Все мы, конечно, уже обречены на старческие немощи, но все время страдать от недостатка воздуха и задыхаться, — это ужасно!

А то, что Вы обо мне пишете, меня очень обрадовало. В стихотворстве я — дилетант, и очень конфужусь настоящих поэтов, подобных Вам. И насчет «Гомеровых гимнов» я решил, что Вы последовали мудрому и деликатному правилу:

Тем более радостен был мне Ваш отзыв. Ободренный им, посылаю Вам недавно вышедший мой перевод «Работ и дней» Гесиода. С ним вместе посылаю Вам четыре выпуска «Пушкина в жизни». Я лично нахожу идею такого труда очень удачной. Публика, во всяком случае, очень довольна и берет книжки нарасхват. I вып<уск> скоро придется выпускать третьим изданием. Если чтение этой книги доставит Вам удовольствие, буду очень доволен. Крепко жму Вашу руку, желаю Вам здоровья. Ваш В. Вересаев.

 

 

РО ИРЛИ, ф. 289, оп. 3, № 127, л. 12-13.

Датируется по помете на конверте, рукой О. Н. Черносвитовой: «От В. Вересаева 5-V-27 г.; Ответ послан 29-VII-27. О<льга> Ч<ерносвитова>».

 

 

496

 

 

<13 сентября 1927>

 

Дорогой Федор Кузьмич! Очень радостно было получить от Вас письмо, писанное Вашей собственной рукою. И еще радостно было прочесть в нем утешительные сведения о Вашем здоровье.

Прежде всего, — о деле. Я лично сделать могу мало, п<отому> ч<то> в Госиздате меня очень не жалуют: весною, на заседании Гус’а (гос<ударственного> учен<ого> совета при Наркомпросе), когда завед<ующий> литер<атурно->худож<ественной> частью Госиздата Бескин¹ делал доклад о деятельности Госиздата, я повел на него яростную атаку, доказывая, что, благодаря Госиздату, на рынке нашем совсем нет русских классиков и что дело всякого любящего русскую литературу — бороться за раскрепощение классиков из-под власти Госиздата. — Но, конечно, вообще говоря, попытаться можно кое-что сделать — через других членов союза, более приятных Госиздату. О результатах, конечно, сейчас же уведомлю. Я на днях только приехал из Коктебеля² и пока еще не огляделся.

Меня очень поразили и обрадовали Ваши несколько слов о Пушкине, — потому что они совершенно совпадают с тем, что я сейчас о нем пишу; моя статья озаглавлена: «В двух планах», доказываю именно, что в жизни и в творчестве это были два совсем разных человека и что он творил из жизни «сладостную легенду»,³ потому что жизнь сама по себе для него была пуста и ужасна.

Крепко жму Вашу руку, дорогой Федор Кузьмич, — поправляйтесь и беритесь за работу!

Ваш В. Вересаев
13 сентября 1927

 

 

РО ИРЛИ, ф. 289, оп. 3, № 127, л. 15-16.

 

 

497

 

 

Москва, 2

Смол<енский> Рын<ок> Шубинский пер. 2. кв. 14

17/X 927

 

Дорогой Федор Кузьмич!

Принципиально Госиздат ничего не имеет против Ваших сочинений, — по крайней мере, нескольких избранных томов. На днях это должно у них окончательно выясниться. Заведующий литературно-художественным отделом, Бескин, выразил согласие приехать к нам на заседание нашего Правления, чтоб детально выяснить вопрос об издании Ваших сочинений. Мы, конечно, будем настаивать на полном собрании.

Крепко жму руку.

Ваш В. Вересаев

 

 

РО ИРЛИ, ф. 289, оп. 3, № 127, л. 18.

 

498

 

Приложение 2

 

 

Ленинград, 22 июня 1927 г.

 

Глубокоуважаемый Викентий Викентьевич,

Пишу Вам по следующему поводу. Как Вам, наверное, известно, Федор Кузьмич приблизительно с декабря серьезно болен. В последние недели в положении его наступило значительное ухудшение. Вчера мы созвали консилиум, и мнение приглашенных профессоров, правда, еще неокончательное, оказалось очень безотрадным. Окончательное заключение — относительно рака легких и почек — можно будет сделать только после исследования жидкости, которая будет извлечена сегодня и подвергнута исследованию. На все эти дела необходимы, конечно, деньги, а наша касса в самом плачевном состоянии. Москва ассигновала нам 100 рублей в месяц на оплату помещения и прочие расходы, необходимые для того, чтобы мы могли вести самостоятельное существование. Но за истекшие полгода мы не имели от Вас никаких получек, А. М. Эфрос, во время пребывания своего здесь, кажется, в апреле, обещал нам сделать распоряжение о высылке денег, и действительно, в полученных нами протоколах имеется постановление Правления о том, чтобы Хозкомиссия в срочном порядке выплатила нам причитающиеся суммы. Но до сих пор мы еще ничего не получили. Мы писали лично т. Новокшеину, и А. Н. Тихонову, и А. М. Эфросу,¹ послали даже телеграмму, но не имеем даже ответа, можем ли рассчитывать на получение от Вас крайне необходимых нам сейчас денег. Положение осложняется тем, что А. В. Луначарский, к которому мы могли бы обратиться за помощью, в случае рокового исхода болезни Федора Кузьмича, — сейчас отсутствует. Кроме того, вчера вечером получилось сообщение, что произошло несчастье с Марией Валентиновной Ватсон² — она обварилась кипятком и очень сильно — в ее возрасте это тоже грозит тяжелыми последствиями. Словом, со всех сторон разные беды и на все нужны деньги, а у нас их нет. Убедительно прошу Вас, помогите нам, пусть нам хоть ответят, есть ли возможность получить что-нибудь. Из-за летнего сезона нельзя устроить никакого вечера и вообще предпринять что-либо, кроме как сбора пожертвований, но это такой способ, к которому прибегать можно только уж в самом крайнем случае — к делу помощи таким почтенным и заслуженным нашим товарищам, как Федор Кузьмич,

 

499

 

Примите уверения в моем глубоком уважении и искренней преданности.³

 

 

РНБ, ф. 92, оп. I. № 176, л. 4-6.

 

 

500

 

 

 

 

<Не ранее 19 окт. 1927>

Многоуважаемый Викентий Викентьевич!

По просьбе Федора Кузьмича посылаю Вам прилагаемое письмо¹ и хочу от себя написать неск<олько> слов о его здоровии <так!>. Вы уже знаете, что Ф. К. с Рождества тяжело болен, т. е. болен он уже давно, но с Рождества почти не встает. Сначала его лечил врач (старинный приятель Ф. К.) исключительно от сердца, приписывая ему и все остальные недомогания — кашель (он находил плеврит), похудание, постоянные осложнения с пищеварением. Все лечение как-то топталось на месте, а мне казалось, что должна быть какая-то другая болезнь, кот<орая> его изводит. В начале мая поместили Ф. К. в больницу Первухина на предмет исследования рентгеном и для друг<их> иссл<едовний>. С самого начала возникло подозрение в существовании уже большой опухоли в области плевры, внизу прав<ого> легкого. Врачи настаивали, чтобы Ф. К. оставался в больнице более долгое время, хотели проследить развитие опухоли, привести в равновесие сердце и сделать проколы. Но Ф. К. требовал возвращения домой, пришлось уступить его желанию. В больнице успели только привести в равновесие сильно расстроенную серд<ечную> деятельность и согнать отеки, что давало некоторую видимость улучшения. В день ухода профессор и врачи, его пользовавшие при последнем осмотре, подтвердили, что никакого улучшения в состоянии больного за это время не произошло. Дома, несмотря на лучшие условия, какие можно было только создать, здоровье все ухудшалось. Лечила уже после больницы Ф. К. ассистентка Ланга,² рекомендованная больницей. В момент значительного ухудшения здешний Союз Писателей попросил созвать консилиум, который категорически подтвердил (в лице 2-ух новых профессоров) раковый диагноз, намечавшийся в больнице. Сейчас положение таково: злокач<ественная> опухоль значительно увеличилась в сторону легкого и на печень, отеки громадные, одышка мучительная, особенно тяжелые ноги. Уже 3 недели Ф. К. не может лечь и страдает в кресле, то откидываясь на спинку в подушки, то свесившись наперед. Он очень хочет выздороветь и жить, не подозревая правды, стоически выдерживает голодную

 

501