Письма к Федору Сологубу
Андрей Белый. Москва, 30 апреля 1908 года.
Глубокоуважаемый Федор Кузьмич!
Только на днях я встретился с В. Я. Брюсовым, и он сообщил мне, к моему изумлению, что Вы имеете претензию на «Весы» за напечатание моей статьи о Вас.1 Ввиду того что я привык себя считать Вашим горячим поклонником и что в статье моей о Вас я, кажется, недвусмысленно называю Вас «огромным художником»,2 я принужден (считаю своей обязанностью) объясниться с Вами лично.
Меня удивляет глубоко, Федор Кузьмич, что, считая себя обиженным моей статьей, Вы не обратились ко мне лично с выражением своего негодования. Или Вы полагали, что я литературный проходимец, обращаться к которому Вы считаете ниже своего достоинства. Может быть, я проходимец в том смысле, что не готовил себя к литературной карьере, а к научной, и что не я просил никого, никогда меня напечатать, а, наоборот, меня просили участвовать в литературных предприятиях. Быть может, оттого 2/3 произведений совр<еменной> литературы представляются мне шарлатанством, а литературные сферы я избегаю, как только могу. Здесь «дурно пахнет».3 Вот почему с особой любовью отношусь лишь <к> двум-трем именам в литературе (в том числе и к Вам). Поймите, что мне особенно больно слышать, что Вы оскорблены моей статьей.
Не могу допустить, будто Вы усмотрели в моей статье непризнание Вас. Следовательно, сущность Вашего недовольства сводится не к тому, что я говорю, а к тому, как я говорю. В façon de parler4 вся суть.
Считаю нужным объясниться.
Стиль статьи зависит от метода отношения: согласитесь со мной — в Ваших произведениях помимо огромного таланта есть особая нота, придающая неразложимую прелесть Вашим произведениям: мало сказать, что Вы заражаете переживанием читателя: Вы его гипнотизируете; и вот контрабандой в читателя проникает Ваше мировоззрение; это «колдовство» я не раз на себе испытывал. Ваша физиономия как писателя ярка до чрезвычайности: с Вами нужно бороться. Я по крайней мере боролся с магией Ваших слов, а я, как писатель, молюсь иным богам, не Вашим. Ваше предисловие к «Мелкому бесу»5 есть своего рода заклинание; я по крайней мере так и воспринял; серия Ваших книг есть: 1) серия дивных образов, 2) это сплошной наговор на действительность. Если бы я был только критик, если бы у меня не было святынь, за которые я готов отдать жизнь, я бы только констатировал Ваше значение в литературе; но как ратник я обязан обнажать за «свое» меч: этим мечом в литературе служит «отговор»: и моя статья параллельно с критической стороной ее являет «отговор» на Ваш «наговор».6 Быть может, мне это не удалось, быть может, Вы прочли статью вовсе не так, как я ее писал, но одного в ней не может быть: глумления; между тем из слов В. Я. я понял, что Вы считаете мое изображение Вас как колдуна глумленьем.7
Я глубоко убежден, что сущность Ваша как писателя вовсе не в том, что Вы определяете в себе сознанием: превращение армянина в ёлкича должно было олицетворить мой взгляд на Вас. Ваша «смерть» для меня не смерть вовсе.8 Я игнорирую в Вас то, что мне кажется соблазнительным с точки зрения моего «credo». Но конечно в моей статье доминирует нота преклонения перед Вами как перед писателем. Я вижу среди писателей только Гоголя, которому отдам явное предпочтение перед Вами. Это же явствует из моей статьи.9 Если же отдельные слова, строчки, носящие характер «отговора», Вы прочли как глумленье (!!!!), значит в этом дефект моей статьи, значит я не так выразился. Я готов извиниться печатно, если Вы укажете мне точно те выражения, которые могли Вас оскорбить; я объяснюсь. Неужели Вы считаете меня за какого-нибудь хулигана, которому наплевать на все, неужели страстность вообще моих заметок принимаете Вы как литературное «реброкрушителъство», а не как горькие, выстраданные слова, нарочно острые, чтобы нажить себе врагов среди шарлатанства, цинизма и духа рекламы, которым пропитана вся почти наша критика. Ведь моя резкость и стремительность, я знаю, создает мне все больше и больше врагов, замыкает в полное одиночество; ведь большинство врагов действует исподтишка, с улыбкой говорит с Вами, а за спиной у Вас строит гадости. Да, у меня есть в критике страстность — и это потому, что я не критик, а воин: как бы это «воинствование» не искажалось в литературе, я-то знаю, что я воин, и как воин требую к себе уважения.
И вот потому-то я считаю необходимым высказать Вам от чистого сердца мое уважение и удивление как литератору; мою готовность всячески искупить свою неловкость; мое согласие, даже полную готовность удалиться из «Весов», буде Вас не удовлетворит мое письмо, и во всяком случае я не допущу, чтобы Ваше отношение к «Весам» определялось моей статьей: «Весы» (я разумею Редакцию) тут не при чем.10
Вместе с тем совершенно откровенно выражаю мое недоумение Вам: раз Вы прямо не обличили меня, минуя третьих лиц, значит Вы считаете меня за какого-то проходимца; не забывайте, что у меня есть только одно: мой мир идей и образов, которому одному буду служить, как могу.
У Вас в Петербурге действительно развилось много всякой нечистоплотности.11 Дорогой, глубокоуважаемый Федор Кузьмич, помните, что я не тот, кто позволяет себя смешивать с «темными личностями». Раз мы знакомы, раз в глубине я привык Вас уважать глубоко, я требую от Вас к себе только одного: прямоты отношения и уважения. А там браните меня, уличайте, обличайте — я всегда Вас сумею выслушать как учителя. Жду Вашего ответа. Поймите, мое обращение к Вам от чистого сердца требует, чтобы Вы меня успокоили ответом, все равно какого бы характера не носил этот ответ. Я могу быть ничтожным поэтом, литератором, критиком — не в этом дело: тут я смотрю на Вас как на дорогого учителя.
Есть только одна область, где я говорю с Вами, как равный с равным: это — область чести и нравственных отношений.
Примите уверение в моем искреннем уважении и любви.
Борис Бугаев.
P. S. Мой адрес: Москва, Арбат, Никольский переулок, д. Новикова, кв. 7. Борису Николаевичу Бугаеву.
Только на днях я встретился с В. Я. Брюсовым, и он сообщил мне, к моему изумлению, что Вы имеете претензию на «Весы» за напечатание моей статьи о Вас.1 Ввиду того что я привык себя считать Вашим горячим поклонником и что в статье моей о Вас я, кажется, недвусмысленно называю Вас «огромным художником»,2 я принужден (считаю своей обязанностью) объясниться с Вами лично.
Меня удивляет глубоко, Федор Кузьмич, что, считая себя обиженным моей статьей, Вы не обратились ко мне лично с выражением своего негодования. Или Вы полагали, что я литературный проходимец, обращаться к которому Вы считаете ниже своего достоинства. Может быть, я проходимец в том смысле, что не готовил себя к литературной карьере, а к научной, и что не я просил никого, никогда меня напечатать, а, наоборот, меня просили участвовать в литературных предприятиях. Быть может, оттого 2/3 произведений совр<еменной> литературы представляются мне шарлатанством, а литературные сферы я избегаю, как только могу. Здесь «дурно пахнет».3 Вот почему с особой любовью отношусь лишь <к> двум-трем именам в литературе (в том числе и к Вам). Поймите, что мне особенно больно слышать, что Вы оскорблены моей статьей.
Не могу допустить, будто Вы усмотрели в моей статье непризнание Вас. Следовательно, сущность Вашего недовольства сводится не к тому, что я говорю, а к тому, как я говорю. В façon de parler4 вся суть.
Считаю нужным объясниться.
Стиль статьи зависит от метода отношения: согласитесь со мной — в Ваших произведениях помимо огромного таланта есть особая нота, придающая неразложимую прелесть Вашим произведениям: мало сказать, что Вы заражаете переживанием читателя: Вы его гипнотизируете; и вот контрабандой в читателя проникает Ваше мировоззрение; это «колдовство» я не раз на себе испытывал. Ваша физиономия как писателя ярка до чрезвычайности: с Вами нужно бороться. Я по крайней мере боролся с магией Ваших слов, а я, как писатель, молюсь иным богам, не Вашим. Ваше предисловие к «Мелкому бесу»5 есть своего рода заклинание; я по крайней мере так и воспринял; серия Ваших книг есть: 1) серия дивных образов, 2) это сплошной наговор на действительность. Если бы я был только критик, если бы у меня не было святынь, за которые я готов отдать жизнь, я бы только констатировал Ваше значение в литературе; но как ратник я обязан обнажать за «свое» меч: этим мечом в литературе служит «отговор»: и моя статья параллельно с критической стороной ее являет «отговор» на Ваш «наговор».6 Быть может, мне это не удалось, быть может, Вы прочли статью вовсе не так, как я ее писал, но одного в ней не может быть: глумления; между тем из слов В. Я. я понял, что Вы считаете мое изображение Вас как колдуна глумленьем.7
Я глубоко убежден, что сущность Ваша как писателя вовсе не в том, что Вы определяете в себе сознанием: превращение армянина в ёлкича должно было олицетворить мой взгляд на Вас. Ваша «смерть» для меня не смерть вовсе.8 Я игнорирую в Вас то, что мне кажется соблазнительным с точки зрения моего «credo». Но конечно в моей статье доминирует нота преклонения перед Вами как перед писателем. Я вижу среди писателей только Гоголя, которому отдам явное предпочтение перед Вами. Это же явствует из моей статьи.9 Если же отдельные слова, строчки, носящие характер «отговора», Вы прочли как глумленье (!!!!), значит в этом дефект моей статьи, значит я не так выразился. Я готов извиниться печатно, если Вы укажете мне точно те выражения, которые могли Вас оскорбить; я объяснюсь. Неужели Вы считаете меня за какого-нибудь хулигана, которому наплевать на все, неужели страстность вообще моих заметок принимаете Вы как литературное «реброкрушителъство», а не как горькие, выстраданные слова, нарочно острые, чтобы нажить себе врагов среди шарлатанства, цинизма и духа рекламы, которым пропитана вся почти наша критика. Ведь моя резкость и стремительность, я знаю, создает мне все больше и больше врагов, замыкает в полное одиночество; ведь большинство врагов действует исподтишка, с улыбкой говорит с Вами, а за спиной у Вас строит гадости. Да, у меня есть в критике страстность — и это потому, что я не критик, а воин: как бы это «воинствование» не искажалось в литературе, я-то знаю, что я воин, и как воин требую к себе уважения.
И вот потому-то я считаю необходимым высказать Вам от чистого сердца мое уважение и удивление как литератору; мою готовность всячески искупить свою неловкость; мое согласие, даже полную готовность удалиться из «Весов», буде Вас не удовлетворит мое письмо, и во всяком случае я не допущу, чтобы Ваше отношение к «Весам» определялось моей статьей: «Весы» (я разумею Редакцию) тут не при чем.10
Вместе с тем совершенно откровенно выражаю мое недоумение Вам: раз Вы прямо не обличили меня, минуя третьих лиц, значит Вы считаете меня за какого-то проходимца; не забывайте, что у меня есть только одно: мой мир идей и образов, которому одному буду служить, как могу.
У Вас в Петербурге действительно развилось много всякой нечистоплотности.11 Дорогой, глубокоуважаемый Федор Кузьмич, помните, что я не тот, кто позволяет себя смешивать с «темными личностями». Раз мы знакомы, раз в глубине я привык Вас уважать глубоко, я требую от Вас к себе только одного: прямоты отношения и уважения. А там браните меня, уличайте, обличайте — я всегда Вас сумею выслушать как учителя. Жду Вашего ответа. Поймите, мое обращение к Вам от чистого сердца требует, чтобы Вы меня успокоили ответом, все равно какого бы характера не носил этот ответ. Я могу быть ничтожным поэтом, литератором, критиком — не в этом дело: тут я смотрю на Вас как на дорогого учителя.
Есть только одна область, где я говорю с Вами, как равный с равным: это — область чести и нравственных отношений.
Примите уверение в моем искреннем уважении и любви.
Борис Бугаев.
P. S. Мой адрес: Москва, Арбат, Никольский переулок, д. Новикова, кв. 7. Борису Николаевичу Бугаеву.
Примечания:
Письмо датируется по почтовому штемпелю; оно было получено Сологубом на следующий день.
1. 12 апреля 1908 г. Сологуб отправил Брюсову, фактическому редактору журнала «Весы», письмо с возражениями против помещенной в только что вышедшем № 3 журнала статьи Андрея Белого «Далай-лама из Сапожка». Сологуб обиделся на Белого за раскрытие его псевдонима (в статье Белый не раз называет Сологуба «Федор Кузьмич»), но в особенности за следующее, по его словам, «изящное место» статьи, которое он цитирует, лишая смысла, присущего в контексте: «Колдовство Сологуба — блоший укус... сам-то он... немногим больше блохи». Сологуб завершил письмо фразой: «От более же распространенных комментариев воздержусь, помня, что писачке „немногим больше блохи" подобает скромность» (ГБЛ, ф. 386, картон 103, ед. хр. 26). В ответном письме от 15 апреля Брюсов защищал Андрея Белого, акцентируя внимание Сологуба на «положительном» аспекте статьи: «<...> самый факт появления всей этой статьи, изучающей Ваше творчество медленно, подробно, старающейся вникнуть в его глубину, свидетельствует о том, что и автор ее, и журнал, поместивший ее, придают Вашим произведениям значение исключительное. В частностях в статье действительно есть направленные против Вас удары. Но ведь не считаете же Вы непогрешимыми ни себя, ни Белого!» (ИРЛИ, ф. 289, оп. 3, ед. хр. 94). Отвечая на это письмо, Сологуб, однако, настаивал на своем: «Сравнение меня с блохою, м<ожет> б<ыть>, и очень верно, но недопустимо на страницах журнала, где я участвую <...> Мне остается только сказать, что я остаюсь при моем мнении о совершенной недопустимости таких приемов по отношению к кому-нибудь из сотрудников» (письмо от 19 апреля — ГБЛ, ф. 386, картон 103, ед. хр. 26). «Не понимаю, почему Вы не хотите обсуждать статью А. Белого по существу, — вновь возражал Брюсов. — <...> Мне, при чтении статьи А. Белого, представлялось, что несколько шутливый, если хотите шутовской, тон ее — это метод автора, а существо статьи — любовь к Вам и Вашему творчеству <...> В таком убеждении оставил нас и А. Белый, когда мы говорили с ним лично о его статье <...> Видев недавно А. Белого, я сообщил ему содержание Ваших писем. Он, по-видимому, был ими огорчен, хотел писать Вам и готов печатно „оговориться", если его статья дает повод к недоумениям. „Весы" с своей стороны для этих „оговорок" и „поправок" раскрывают свои страницы так широко, как только можно» (письмо от 24 апреля — ИРЛИ, ф. 289, оп. 3, ед. хр. 94). Результатом этого разговора Брюсова с Андреем Белым и явилось публикуемое письмо. При переиздании статьи А. Белый изменил фразу, особенно обидевшую Сологуба.
2. В статье «Далай-лама из Сапожка» Андрей Белый называет Сологуба «громадным художником» («Весы», 1908, № 3, стр. 76).
3. Реминисценция из Ницше: «Скажите мне, звери мои: эти высшие люди все вместе — быть может, они пахнут не хорошо? О, чистый запах, окружающий меня!» и т. д. (Фридрих Ницше. Так говорил Заратустра. Пер. Ю. М. Антоновского. СПб., 1913, стр. 351). Этими словами Андрей Белый не раз определял свое отношение к постоянным в символической среде второй половины 900-х годов внутренним конфликтам, инцидентам и интригам (что не мешало, впрочем, ему быть их деятельным участником). Ср. строки из его письма к Эллису (Л. Л. Кобылинскому) (февраль 1908 г.), написанные по аналогичному поводу: «Друг мой, я зажимаю нос, чтобы не слышать дурного запаха, и не могу: с зажатым носом продолжаю слышать дурной запах... „О, чистый воздух вершин!.. О эти «высшие люди»: от них еще дурно пахнет!"» (ГБЛ, ф. 25, картон 30, ед. хр. 6).
4. Манера говорить (франц.).
5. Имеется в виду «Предисловие автора ко второму изданию» романа (1908). См.: Федор Сологуб. Собрание сочинений, т. VI. СПб., «Сирин», 1913, стр. VII—VIII.
6. Ср. суждение о статье «Далай-лама из Сапожка» в позднейшем письме Андрея Белого к Иванову-Разумнику от 7 февраля 1928 г., написанном в связи со смертью Сологуба: «В ответ на „чур-чурашки" или наговор „сологубизма", я хотел собственно ответить антинаговором, обращенным к Сологубу: отколдованием Сологуба от него самого». Далее А. Белый подробно пересказывает свою статью (ЦГАЛИ, ф. 1782, oп. 1, ед. хр. 19).
7. Защищая Андрея Белого, Брюсов писал Сологубу: «Белый уверяет, что Вы — не Колдун, и даже подсмеивается над Вашими колдованиями. Так что же? Не удовольствуетесь ли Вы именем великого художника, предоставив звание великого колдуна кому-либо другому?» (письмо от 15 апреля 1908 г. — ИРЛИ, ф. 289, оп. 3, ед. хр. 94). Сологуб в ответном письме от 19 апреля заявлял: «Вы приписываете мне то, о чем я не писал, и делаете обо мне предположения весьма удивительные: <...> что я притязаю быть великим колдуном <...> О великом колдуне, по-моему, можно говорить лишь в шутку. Но если это серьезно, то я с удовольствием предоставлю это шутовское звание другому» (ГБЛ, ф. 386, картон 103, ед. хр. 26). Вероятно, именно об этих словах Сологуба упомянул Брюсов в разговоре с Андреем Белым.
8. «Армянин» — «колдун» из рассказа «Маленький человек» (Федор Сологуб. Истлевающие личины. М., «Гриф», 1907, стр. 74-90), с которым А. Белый идентифицирует Сологуба — «волшебника» и «фокусника-покусника», зачаровывающего идеей смерти («Весы», 1908, № 3, стр. 74). «Ёлкич» — фантастический образ из «Январского рассказа» (Истлевающие личины, стр. 91-97): «измученный ёлкич, у которого украли жизнь, зеленую елку» («Весы», 1908, № 3, стр. 71). Вывод, который делает Андрей Белый из анализа художественной системы Сологуба («Золотая заря природы — золотая заря смерти. Бессознательный зов любви — бессознательный зов к смерти» и т. д.), приводит его к мысли, что Сологуб «перепутал основные понятия», «преобразуя уравнения <...> позабыл переменить знаки на обратные»: «жизнь его называем смертью, смерть — жизнью». Отсюда и те положения статьи, на которые указывает А. Белый в письме: «Пока Сологуб, переряженный в колдуна-армянина, поил нас водой смерти (водой живой), мы брызнули на колдунка водой жизни (смерти), и стал колдун уменьшаться; остался халат да шапка, там что-то попискивало: это был милый, маленький ёлкич, запутавшийся в одежде» (там же, стр. 74-75). Сологубовскую «смерть» А. Белый, в русле своего оптимистического миросозерцания, переосмысляет как «воскресение». В ответном письме от 1 мая 1908 г. Сологуб отверг интерпретацию Белого как совершенно произвольную: «Отождествлять меня с армянином или ёлкичем — это, м<ожет> б<ыть>, очень мило, но, по-моему, не верно и не полезно. Почему смерть имеет знак обратный, чем жизнь, я не понимаю; не знаю той меры, которою измеряется в одну сторону жизнь, а в другую смерть; представляю жизнь как процесс, но не знаю, как в виде процесса представить смерть (а не умирание). Думаю, что Ваши схемы очень остроумны, но совершенно произвольны, и что цитаты из моих сочинений можно взять для соображений совершенно противоположного характера» (ГБЛ, ф. 25, картон 24, ед. хр. 6).
9. Сопоставление Сологуба с Гоголем — одна из главных тем статьи «Далай-лама из Сапожка». В письме к А. Белому от 1 мая 1908 г. Сологуб возражал: «Вы пишете, что Гоголю отдаете предпочтение передо мною, — а ведь напомнить кого-нибудь и быть ниже его — это не признак настоящего поэта» (ГБЛ, ф. 25, картон 24, ед. хр. 6). Позднейшее исследование А. Белого «Мастерство Гоголя» содержит специальную главу «Гоголь и Сологуб», в которой дан сравнительный анализ языка и стиля двух писателей (Андрей Белый. Мастерство Гоголя. М.-Л., ГИХЛ, 1934, стр. 291-294). О влиянии Гоголя на Сологуба см. также: U. Kirsten. Zur Rezeption der «toten Seelen» durch die symbolistische russische Prosa. — «Zeitschrift für Slawistik», Berlin, Bd. XIII, 1968, Heft 3, SS. 373-385.
10. Инцидент был исчерпан перепиской: ни Андрей Белый, ни Сологуб не вышли из числа сотрудников «Весов».
11. Андрей Белый намекает здесь прежде всего на постоянный объект своих критико-полемических нападок — «мистических анархистов» и «мистических реалистов» — литераторов, живших в большинстве своем в Петербурге. Эта полемическая установка Белого наиболее отчетливо отразилась в статьях «Штемпелеванная калоша» («Весы», 1907, № 5), «Люди с „левым устремлением"» («Час», 1907, № 10, 24 августа), «Вольноотпущенники» (Весы, 1908, № 2), а также в большинстве его статей и рецензий 1907—1908 гг. Сологуб, не одобрявший этой позиции Белого и «Весов», в цитированном ответном письме Белому отмечал: «Не очень понимаю, о какой нечистоплотности в Петербурге Вы пишете; знаю, что есть сплетни и есть клеветы, и думаю, что и Москва не без всячинки. Или у Вас все святы и все велики?».
1. 12 апреля 1908 г. Сологуб отправил Брюсову, фактическому редактору журнала «Весы», письмо с возражениями против помещенной в только что вышедшем № 3 журнала статьи Андрея Белого «Далай-лама из Сапожка». Сологуб обиделся на Белого за раскрытие его псевдонима (в статье Белый не раз называет Сологуба «Федор Кузьмич»), но в особенности за следующее, по его словам, «изящное место» статьи, которое он цитирует, лишая смысла, присущего в контексте: «Колдовство Сологуба — блоший укус... сам-то он... немногим больше блохи». Сологуб завершил письмо фразой: «От более же распространенных комментариев воздержусь, помня, что писачке „немногим больше блохи" подобает скромность» (ГБЛ, ф. 386, картон 103, ед. хр. 26). В ответном письме от 15 апреля Брюсов защищал Андрея Белого, акцентируя внимание Сологуба на «положительном» аспекте статьи: «<...> самый факт появления всей этой статьи, изучающей Ваше творчество медленно, подробно, старающейся вникнуть в его глубину, свидетельствует о том, что и автор ее, и журнал, поместивший ее, придают Вашим произведениям значение исключительное. В частностях в статье действительно есть направленные против Вас удары. Но ведь не считаете же Вы непогрешимыми ни себя, ни Белого!» (ИРЛИ, ф. 289, оп. 3, ед. хр. 94). Отвечая на это письмо, Сологуб, однако, настаивал на своем: «Сравнение меня с блохою, м<ожет> б<ыть>, и очень верно, но недопустимо на страницах журнала, где я участвую <...> Мне остается только сказать, что я остаюсь при моем мнении о совершенной недопустимости таких приемов по отношению к кому-нибудь из сотрудников» (письмо от 19 апреля — ГБЛ, ф. 386, картон 103, ед. хр. 26). «Не понимаю, почему Вы не хотите обсуждать статью А. Белого по существу, — вновь возражал Брюсов. — <...> Мне, при чтении статьи А. Белого, представлялось, что несколько шутливый, если хотите шутовской, тон ее — это метод автора, а существо статьи — любовь к Вам и Вашему творчеству <...> В таком убеждении оставил нас и А. Белый, когда мы говорили с ним лично о его статье <...> Видев недавно А. Белого, я сообщил ему содержание Ваших писем. Он, по-видимому, был ими огорчен, хотел писать Вам и готов печатно „оговориться", если его статья дает повод к недоумениям. „Весы" с своей стороны для этих „оговорок" и „поправок" раскрывают свои страницы так широко, как только можно» (письмо от 24 апреля — ИРЛИ, ф. 289, оп. 3, ед. хр. 94). Результатом этого разговора Брюсова с Андреем Белым и явилось публикуемое письмо. При переиздании статьи А. Белый изменил фразу, особенно обидевшую Сологуба.
2. В статье «Далай-лама из Сапожка» Андрей Белый называет Сологуба «громадным художником» («Весы», 1908, № 3, стр. 76).
3. Реминисценция из Ницше: «Скажите мне, звери мои: эти высшие люди все вместе — быть может, они пахнут не хорошо? О, чистый запах, окружающий меня!» и т. д. (Фридрих Ницше. Так говорил Заратустра. Пер. Ю. М. Антоновского. СПб., 1913, стр. 351). Этими словами Андрей Белый не раз определял свое отношение к постоянным в символической среде второй половины 900-х годов внутренним конфликтам, инцидентам и интригам (что не мешало, впрочем, ему быть их деятельным участником). Ср. строки из его письма к Эллису (Л. Л. Кобылинскому) (февраль 1908 г.), написанные по аналогичному поводу: «Друг мой, я зажимаю нос, чтобы не слышать дурного запаха, и не могу: с зажатым носом продолжаю слышать дурной запах... „О, чистый воздух вершин!.. О эти «высшие люди»: от них еще дурно пахнет!"» (ГБЛ, ф. 25, картон 30, ед. хр. 6).
4. Манера говорить (франц.).
5. Имеется в виду «Предисловие автора ко второму изданию» романа (1908). См.: Федор Сологуб. Собрание сочинений, т. VI. СПб., «Сирин», 1913, стр. VII—VIII.
6. Ср. суждение о статье «Далай-лама из Сапожка» в позднейшем письме Андрея Белого к Иванову-Разумнику от 7 февраля 1928 г., написанном в связи со смертью Сологуба: «В ответ на „чур-чурашки" или наговор „сологубизма", я хотел собственно ответить антинаговором, обращенным к Сологубу: отколдованием Сологуба от него самого». Далее А. Белый подробно пересказывает свою статью (ЦГАЛИ, ф. 1782, oп. 1, ед. хр. 19).
7. Защищая Андрея Белого, Брюсов писал Сологубу: «Белый уверяет, что Вы — не Колдун, и даже подсмеивается над Вашими колдованиями. Так что же? Не удовольствуетесь ли Вы именем великого художника, предоставив звание великого колдуна кому-либо другому?» (письмо от 15 апреля 1908 г. — ИРЛИ, ф. 289, оп. 3, ед. хр. 94). Сологуб в ответном письме от 19 апреля заявлял: «Вы приписываете мне то, о чем я не писал, и делаете обо мне предположения весьма удивительные: <...> что я притязаю быть великим колдуном <...> О великом колдуне, по-моему, можно говорить лишь в шутку. Но если это серьезно, то я с удовольствием предоставлю это шутовское звание другому» (ГБЛ, ф. 386, картон 103, ед. хр. 26). Вероятно, именно об этих словах Сологуба упомянул Брюсов в разговоре с Андреем Белым.
8. «Армянин» — «колдун» из рассказа «Маленький человек» (Федор Сологуб. Истлевающие личины. М., «Гриф», 1907, стр. 74-90), с которым А. Белый идентифицирует Сологуба — «волшебника» и «фокусника-покусника», зачаровывающего идеей смерти («Весы», 1908, № 3, стр. 74). «Ёлкич» — фантастический образ из «Январского рассказа» (Истлевающие личины, стр. 91-97): «измученный ёлкич, у которого украли жизнь, зеленую елку» («Весы», 1908, № 3, стр. 71). Вывод, который делает Андрей Белый из анализа художественной системы Сологуба («Золотая заря природы — золотая заря смерти. Бессознательный зов любви — бессознательный зов к смерти» и т. д.), приводит его к мысли, что Сологуб «перепутал основные понятия», «преобразуя уравнения <...> позабыл переменить знаки на обратные»: «жизнь его называем смертью, смерть — жизнью». Отсюда и те положения статьи, на которые указывает А. Белый в письме: «Пока Сологуб, переряженный в колдуна-армянина, поил нас водой смерти (водой живой), мы брызнули на колдунка водой жизни (смерти), и стал колдун уменьшаться; остался халат да шапка, там что-то попискивало: это был милый, маленький ёлкич, запутавшийся в одежде» (там же, стр. 74-75). Сологубовскую «смерть» А. Белый, в русле своего оптимистического миросозерцания, переосмысляет как «воскресение». В ответном письме от 1 мая 1908 г. Сологуб отверг интерпретацию Белого как совершенно произвольную: «Отождествлять меня с армянином или ёлкичем — это, м<ожет> б<ыть>, очень мило, но, по-моему, не верно и не полезно. Почему смерть имеет знак обратный, чем жизнь, я не понимаю; не знаю той меры, которою измеряется в одну сторону жизнь, а в другую смерть; представляю жизнь как процесс, но не знаю, как в виде процесса представить смерть (а не умирание). Думаю, что Ваши схемы очень остроумны, но совершенно произвольны, и что цитаты из моих сочинений можно взять для соображений совершенно противоположного характера» (ГБЛ, ф. 25, картон 24, ед. хр. 6).
9. Сопоставление Сологуба с Гоголем — одна из главных тем статьи «Далай-лама из Сапожка». В письме к А. Белому от 1 мая 1908 г. Сологуб возражал: «Вы пишете, что Гоголю отдаете предпочтение передо мною, — а ведь напомнить кого-нибудь и быть ниже его — это не признак настоящего поэта» (ГБЛ, ф. 25, картон 24, ед. хр. 6). Позднейшее исследование А. Белого «Мастерство Гоголя» содержит специальную главу «Гоголь и Сологуб», в которой дан сравнительный анализ языка и стиля двух писателей (Андрей Белый. Мастерство Гоголя. М.-Л., ГИХЛ, 1934, стр. 291-294). О влиянии Гоголя на Сологуба см. также: U. Kirsten. Zur Rezeption der «toten Seelen» durch die symbolistische russische Prosa. — «Zeitschrift für Slawistik», Berlin, Bd. XIII, 1968, Heft 3, SS. 373-385.
10. Инцидент был исчерпан перепиской: ни Андрей Белый, ни Сологуб не вышли из числа сотрудников «Весов».
11. Андрей Белый намекает здесь прежде всего на постоянный объект своих критико-полемических нападок — «мистических анархистов» и «мистических реалистов» — литераторов, живших в большинстве своем в Петербурге. Эта полемическая установка Белого наиболее отчетливо отразилась в статьях «Штемпелеванная калоша» («Весы», 1907, № 5), «Люди с „левым устремлением"» («Час», 1907, № 10, 24 августа), «Вольноотпущенники» (Весы, 1908, № 2), а также в большинстве его статей и рецензий 1907—1908 гг. Сологуб, не одобрявший этой позиции Белого и «Весов», в цитированном ответном письме Белому отмечал: «Не очень понимаю, о какой нечистоплотности в Петербурге Вы пишете; знаю, что есть сплетни и есть клеветы, и думаю, что и Москва не без всячинки. Или у Вас все святы и все велики?».
Источник: Ежегодник рукописного отдела Пушкинского дома на 1972 год. Издательство «Наука» Ленинградское отделение. Ленинград, 1974 год.