Письма к Федору Сологубу
Андрей Белый. 5 июля 1909 года
Глубокоуважаемый и дорогой Федор Кузьмич!
Ужасно обрадовался, получив от Вас вести. Отвечаю не сразу: письмо Ваше пришло в Москву, а вот уже 2 недели, как я не был в Москве.1
Наша беседа очень и очень запечатлелась для меня, дорогой Федор Кузьмич: есть большая потребность Вас видеть и с Вами поговорить. Помню, что будете в Москве осенью; очень серьезно для меня то, что говорили мы о литературе.
Я живу под Москвой, живу совсем уединенно с товарищем:2 терраса прямо спускается в некошенный луг; дальше лес; живу с цветами, с книгами, с днями: цветы — белые, красные, желтые; книги — умные, глупые, дни — и золотые, и бирюзовые, и свинцовые — осыпаются дни лепестками, хрустальными дождями, лучами и мыслями. И вот нет их... забывается время, забываются сроки: если бы так навсегда кануть во все времена и во все пространства!
С ужасом думаю — будет зима с мелкими людишками, с истерикой, злобой и клеветой. О если бы не ступать в грязь, называемую нашей литературной средою: нельзя заказать достаточно высоких калош, чтобы они не зачерпнули этой грязи.
В усадьбе, где я живу, есть маленькая, старенькая старушка:3 она очень начитанна, и иногда от этого делается трудно. Старушка — милая: но когда собирается гром, у нее в глазах просвечивает ужас: тогда она бросает мне вызов; неожиданно оказываешься вовлеченным в «умный» разговор. Глядишь — уже собралась туча. После грозы старушка улыбается цветам, лучам, пчелам.
И мы миримся.
Зори в этом году особенно милые: таких зорь не было вот уже три года. Три года задавила горние сферы душная мгла. И вот ныне в зорях как бы дается вновь обещание... но чего?..
Было время, когда я не пропускал ни одной зари; пять лет я следил за зорями, и наконец научился разговаривать с близкими мне по зорям.4 Душа, что заря: у одного она красная, у другого - тигриная шкура, у иной - матово-жемчуговая. И вот, бывало, отсияет заря — и отсияет,
просияв, знакомая душа. Так прежде я умел летать на заре к милым и близким.
А потом замутились, разложились для меня зори: посмотришь — трупная шкура; и кровавая лапа бархатная: ляжет заря на сердце, оцарапает сердце — больно и горько.
Я полюбил тогда то, что против зари: тусклую, мутную, синюю мглу.
Ныне будто очистились зори, и опять «милые голоса» зовут... Опять ждешь с восторгом и упованием...
Но чего же, чего?..
Дорогой Федор Кузьмич, мне было дорого получить от Вас весть. Я рад, что Вы подали голос: мы житейски мало знаем друг друга; мне и ценно, и радостно думать, что между нами есть возможность взаимного приближения. Так мало людей, так много «недотыкомок»:5 так жутко в мире нежитей!
А чувствую — приближается время, когда должно же возникнуть единение между теми, в ком есть высокое знамя служения или по крайней мере (как у меня) порыв, попытка... служить знамени. Остаюсь сердечно Вас любящий и глубоко уважающий Борис Бугаев.
P. S. Мой привет и уважение Анастасии Николаевне.6
P. P. S. Мой адрес: По Николаевской ж. д. Станция Крюково. Сельцо Дедово. Имение А. Г. Коваленской. Мне (до 15 авг<уста>).
Ужасно обрадовался, получив от Вас вести. Отвечаю не сразу: письмо Ваше пришло в Москву, а вот уже 2 недели, как я не был в Москве.1
Наша беседа очень и очень запечатлелась для меня, дорогой Федор Кузьмич: есть большая потребность Вас видеть и с Вами поговорить. Помню, что будете в Москве осенью; очень серьезно для меня то, что говорили мы о литературе.
Я живу под Москвой, живу совсем уединенно с товарищем:2 терраса прямо спускается в некошенный луг; дальше лес; живу с цветами, с книгами, с днями: цветы — белые, красные, желтые; книги — умные, глупые, дни — и золотые, и бирюзовые, и свинцовые — осыпаются дни лепестками, хрустальными дождями, лучами и мыслями. И вот нет их... забывается время, забываются сроки: если бы так навсегда кануть во все времена и во все пространства!
С ужасом думаю — будет зима с мелкими людишками, с истерикой, злобой и клеветой. О если бы не ступать в грязь, называемую нашей литературной средою: нельзя заказать достаточно высоких калош, чтобы они не зачерпнули этой грязи.
В усадьбе, где я живу, есть маленькая, старенькая старушка:3 она очень начитанна, и иногда от этого делается трудно. Старушка — милая: но когда собирается гром, у нее в глазах просвечивает ужас: тогда она бросает мне вызов; неожиданно оказываешься вовлеченным в «умный» разговор. Глядишь — уже собралась туча. После грозы старушка улыбается цветам, лучам, пчелам.
И мы миримся.
Зори в этом году особенно милые: таких зорь не было вот уже три года. Три года задавила горние сферы душная мгла. И вот ныне в зорях как бы дается вновь обещание... но чего?..
Было время, когда я не пропускал ни одной зари; пять лет я следил за зорями, и наконец научился разговаривать с близкими мне по зорям.4 Душа, что заря: у одного она красная, у другого - тигриная шкура, у иной - матово-жемчуговая. И вот, бывало, отсияет заря — и отсияет,
просияв, знакомая душа. Так прежде я умел летать на заре к милым и близким.
А потом замутились, разложились для меня зори: посмотришь — трупная шкура; и кровавая лапа бархатная: ляжет заря на сердце, оцарапает сердце — больно и горько.
Я полюбил тогда то, что против зари: тусклую, мутную, синюю мглу.
Ныне будто очистились зори, и опять «милые голоса» зовут... Опять ждешь с восторгом и упованием...
Но чего же, чего?..
Дорогой Федор Кузьмич, мне было дорого получить от Вас весть. Я рад, что Вы подали голос: мы житейски мало знаем друг друга; мне и ценно, и радостно думать, что между нами есть возможность взаимного приближения. Так мало людей, так много «недотыкомок»:5 так жутко в мире нежитей!
А чувствую — приближается время, когда должно же возникнуть единение между теми, в ком есть высокое знамя служения или по крайней мере (как у меня) порыв, попытка... служить знамени. Остаюсь сердечно Вас любящий и глубоко уважающий Борис Бугаев.
P. S. Мой привет и уважение Анастасии Николаевне.6
P. P. S. Мой адрес: По Николаевской ж. д. Станция Крюково. Сельцо Дедово. Имение А. Г. Коваленской. Мне (до 15 авг<уста>).
Примечания:
Письмо датируется по почтовому штемпелю; получено Сологубом, жившим на даче в Эстляндской губернии (Меррекюль), 7 июля.
1. Андрей Белый отвечает на письмо Сологуба от <20 июня 1909 г.>, в котором говорится: «Где Вы? Напишите. Часто думаю о нашей москов<ской> беседе» (ГБЛ, ф. 25, картон 24, ед. хр. 6).
2. Летом 1909 г. Андрей Белый жил в подмосковном имении Дедово вместе с Сергеем Михайловичем Соловьевым (1885-1942) – поэтом-символистом и своим близким другом.
3. Имеется в виду Александра Григорьевна Коваленская (1829 - ?) – бабушка С. М. Соловьева, детская писательница, владелица имения Дедово. А. Белый дал ее портрет в мемуарах (Андрей Белый. Между двух революций, стр. 13-18).
4. Андрей Белый вспоминает об «эпохе зорь» (1900-1904): времени исповедания им своеобразного «жизнетворческого» миросозерцания — «аргонавтизма», нашедшего художественное воплощение в его трех первых «Симфониях» и сборнике стихов «Золото в лазури» (подробнее см.: Т. Ю. Хмельницкая. Поэзия Андрея Белого. — В кн.: Андрей Белый. Стихотворения и поэмы. М.—Л, «Сов. писатель», 1966 (Библиотека поэта. Большая серия), стр. 16 и сл.). Говоря далее о «тусклой, мутной, синей мгле», Белый имеет в виду последующие годы трагических личных переживаний, кризиса идеалов и изнурительной журнальной борьбы (1904-1908).
5. «Недотыкомка» — бредовый образ, возникающий в сознании сходящего с ума Передонова — главного персонажа романа Сологуба «Мелкий бес» (1902); ср. также стихотворение Сологуба 1899 г. «Недотыкомка серая» (Федор Сологуб. Собрание сочинений, т. IX. СПб., «Сирин», 1914, стр. 106).
6. Анастасия Николаевна — А. Н. Чеботаревская (1876-1921), писательница, жена Сологуба и соавтор ряда его произведений.
1. Андрей Белый отвечает на письмо Сологуба от <20 июня 1909 г.>, в котором говорится: «Где Вы? Напишите. Часто думаю о нашей москов<ской> беседе» (ГБЛ, ф. 25, картон 24, ед. хр. 6).
2. Летом 1909 г. Андрей Белый жил в подмосковном имении Дедово вместе с Сергеем Михайловичем Соловьевым (1885-1942) – поэтом-символистом и своим близким другом.
3. Имеется в виду Александра Григорьевна Коваленская (1829 - ?) – бабушка С. М. Соловьева, детская писательница, владелица имения Дедово. А. Белый дал ее портрет в мемуарах (Андрей Белый. Между двух революций, стр. 13-18).
4. Андрей Белый вспоминает об «эпохе зорь» (1900-1904): времени исповедания им своеобразного «жизнетворческого» миросозерцания — «аргонавтизма», нашедшего художественное воплощение в его трех первых «Симфониях» и сборнике стихов «Золото в лазури» (подробнее см.: Т. Ю. Хмельницкая. Поэзия Андрея Белого. — В кн.: Андрей Белый. Стихотворения и поэмы. М.—Л, «Сов. писатель», 1966 (Библиотека поэта. Большая серия), стр. 16 и сл.). Говоря далее о «тусклой, мутной, синей мгле», Белый имеет в виду последующие годы трагических личных переживаний, кризиса идеалов и изнурительной журнальной борьбы (1904-1908).
5. «Недотыкомка» — бредовый образ, возникающий в сознании сходящего с ума Передонова — главного персонажа романа Сологуба «Мелкий бес» (1902); ср. также стихотворение Сологуба 1899 г. «Недотыкомка серая» (Федор Сологуб. Собрание сочинений, т. IX. СПб., «Сирин», 1914, стр. 106).
6. Анастасия Николаевна — А. Н. Чеботаревская (1876-1921), писательница, жена Сологуба и соавтор ряда его произведений.
Источник: Ежегодник рукописного отдела Пушкинского дома на 1972 год. Издательство «Наука» Ленинградское отделение. Ленинград, 1974 год.